Выражение «проза жизни» применительно к рассказам Яна Мищенко приобретает новое, противоположное традиционному пониманию значение. То, что многие привыкли считать серым, обыденным и скучным, под пером московского прозаика оживает множеством неожиданных деталей. В его рассказах люди, улицы и дома находятся под одними и теми же звёздами, что и мы с вами, и в то же время у всего, что описывает Ян Мищенко, – своя звезда. Способность ухватить мгновение в потоке времени и составить из этих мгновениий портрет – нет, не эпохи, а человека – человека тонкого, чуткого, ранимого, независимо от его пола, убеждениий или пристрастий, – отличительная черта стиля автора. Нет никаких эпох, а есть (и всегда были) лишь люди. О них и ведётся рассказ.
Вы хотите пожить подольше? Желаете управлять временем? Не так, как предлагают жулики-коучеры, а по-настоящему? По тональности рассказы Яна Мищенко схожи с «литературой сорокалетних» или «московской прозой». «Московской» – не потому, что москвичи, а потому, что, приехав из разных городов, в Москве соединились. И в литературу пришли, когда им было примерно по сорок лет – бывает, когда всплеск приходится на 20-летних. Само условное литературное сообщество начало складываться, когда Маканин, Личутин, Курчаткин и другие стали расходиться по разным литературным дорогам – тогда и спохватились, что некоторое время шагали вместе. Дело в особом взгляде, присущем, скорее, Маканинской прозе с оценкой жизни, в которой иные видели иронию, насмешку и даже издёвку, фантасмагории «Альтиста Данилова» Владимира Орлова.
Прозу Яна Мищенко с «московской школой» роднит стремление к управлению временем, к его замедлению. Возможно, если бы мы жили в Москве и иных мегаполисах не так быстро, не неслись бы опрометью к заранее известному финалу, то не только не помышляли бы о трансгуманизме, о бессмертии в некоем машинном пространстве, о всеобъемлющей матрице-киберсфере, но и обращали бы внимание на нечто действительно важное. На то, что даёт возможность прорыва к иной реальности – сути вещей, в том числе таких, как время. Уже в рассказе «Баян» время течёт медленно не потому, что взгляд автора обращён в прошлое, в детство, а из-за реальности встречи с собой – маленьким мальчиком. Это сейчас каждому представляется, что детство промелькнуло, пролетело – подобные штампы можно множить и множить. Но сделайте над собой усилие, вспомните, как медленно текло время, когда вы были ребёнком, перво- или второклассником. Вспомните, как ползут минуты, когда засыпаешь или ковыряешь в тарелке что-то наверняка полезное, что тебе дали на завтрак старшие, как долго идут уроки, как продолжительны закаты за городом или лесные прогулки… Это сущее колдовство: Яну Мищенко удаётся вернуть, вдохнуть жизнь в воспоминание, в прошлого себя. Маленького героя рассказа «Баян» укладывают спать, но он не может не прислушиваться к звукам, доносящимся из кухни. «Папа что-то напевал, и я пытался уловить хоть несколько слов. Иногда мне это удавалось. Потом я складывал услышанные слова и пытался понять, что за песню пел отец, о чём она, но песен я знал мало, поэтому складывал слова как придётся и выходила какая-то несуразица, но я был уверен, что в этой несуразице есть некий скрытый смысл, понятный только взрослым и таким серьёзным людям, как мой отец». Уход отца из семьи, понимание, осознание, боль этой потери в рассказе растянута во времени в точности так, как это осознавалось ребёнком. Прозрение здесь – детское, точность попадания в эмоции – абсолютно взрослая.
