Противник, чуть запаздывая, скинул наконец сюртук, и, взяв шпагу, несколько раз чуть заметно согнул клинок, не отрывая взгляда от Ежи и снова корча при этом свирепую гримасу, раздувая ноздри. Всё — в лучших традициях скверного провинциального театра…
Рукоять шпаги доверчиво ткнулась в ладонь, и отстранённость, рассеянность ушли, как и не было. Поведя плечами, он едва заметно поиграл клинком, определяя вес и баланс, а потом очень чётко, как когда-то на тренировках, выдал Малый Салют и встал в позицию.
Отмашка…
… и Давыдов, странно притоптывая передней ногой, начал сближаться, вытянув перед собой руку с клинком.
Чуть согнув ноги и заложив левую руку за спину, Ежи двинулся навстречу, угрожая остриём противнику с левой позиции. Сейчас он даже не мигает, настолько сосредоточен на поединке.
Давыдов, снова притопнув ногой, попытался провести прямой укол, поразив вооружённую руку, но Ежи, едва заметно шевельнув кистью, отвёл чрезмерно сильный удар в сторону. Где-то в глубине сознания мелькнуло недоумение — приём такого рода вполне действенен, но выполняется только при большой точности управления шпагой, а не… так. Да и помимо точности, нужно, чтобы противник ошибся, отведя гарду в сторону от положения боевой позиции.
Чуть отступив, Давыдов несколько раз махнул клинком, и, снова притопнув, выставив шпагу, бросился вперёд, как бык на корриде, и делая сильнейший выпад клинком, целя куда-то в грудь попаданцу. Машинально, как когда-то на тренировках, Ежи провёл контратаку с уклонением влево-вниз…
… и клинок вошёл в тело противника аккурат в подреберье.
Всё так же не думая, на автомате, он выдернул клинок и отступил, готовясь защищаться. Но…
… нет.
Давыдов мёртв.
[i] Фон Зеебах — посланник Саксонии в Париже, женатый на дочери канцлера Нессельроде.
[ii] Канонические движения, выполнявшиеся перед любым, даже тренировочным поединком. Это, помимо всего прочего, имеет и вполне практические функции — разминка перед боем и демонстрация техники перед противником. Если разница в выполнении Салюта была достаточно велика, противник мог признать себя проигравшим ещё до начала собственно поединка.
Выйдя из полицейского участка, Ежи нервно дёрнул плечом, и задумался было, остановившись, но, оглянувшись ещё раз, поспешил отойти. Во избежание… чего именно, он и сам не знает, но среди воспоминаний, хоть каким-то образом связанных с полицией, приятных у него просто нет, и поэтому просто — во избежание!
— Как-то это всё… — неопределённо сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь, но поляки, досыта хлебнувшие полицейских реалий Российской Империи, поняли его невнятный посыл.
— Франция, — ответил Бартош с оттенком странной, едва ли не дьявольской гордости, будто эту страну — со всеми её свободами и правами, он породил едва ли не лично, и уж как минимум стоял у истоков. Впрочем…
… попаданец уточнять не стал, потому как, а вдруг оно так и есть⁈ Согласно странноватой логике Камински, Польша есть Альфа и Омега, основа всего, и вопросы в стиле «А что было раньше, курица или яйцо?» совершенно бессмысленны, потому что всякий образованный человек знает, что первой была Польша!
Это ёрническое умозаключение попаданец предпочитает держать при себе, полагая, что если он и преувеличивает, то право слово, не слишком!
О том, как Польша и поляки спасали Европу, и продолжают её спасать, удерживая, в том числе своей благородной жертвенностью, Империю Тьмы, то бишь Империю Российскую, в её нынешних границах, он слышал не раз и не два. А спорить с человеком, которого всерьёз полагаешь психически не вполне нездоровым…
— А как ещё? — не понял его бургундец Эжен, на что попаданец, хмыкнув, отвечать не стал.
Присутствие отставного су-лейтенанта, осеняющего своим севастопольским ветеранством их иммигрантскую компанию в полицейском участке, по мнению попаданца говорит, что может, и ещё как… Впрочем, и спорить желания нет, так что пришлось принять слова француза за весьма условную аксиому.
Случай вполне рядовой, свидетелей произошедшего предостаточно, равно как и свидетелей, готовых подтвердить, что именно месье Давыдов стал инициатором конфликта, и он же вызвал Ковальски на дуэль. Раздувать этот случай у полиции нет никакого желания, тем более что дело имеет, если приглядеться, отчётливый политический окрас…
… и именно поэтому они и не хотят приглядываться!
На фоне мирных переговоров между Россией и Союзниками, разного рода политиканов, журналистов и лиц с той или иной степенью причастности в Париже столько, что самоназванная столица Европы едва ли не лопается от значимости.
Если даже один из сотни решит использовать эту злосчастную дуэль в своих интересах, полицейских — и непосредственно занимающихся делом, и департамент в целом, будут тыкать в расследование носами, как щенка в созданную им же лужицу. А результат, при всём при том, известен… только что нервы истреплют.
Так, по крайней мере, считает Эжен, да и остальные французы с ним в общем-то согласны.
