Дома у нас тоже важная новость: колхоз выделил Сергею делового леса — он собирается строить дом. Вижу я Сергея редко — из дома уходит рано и возвращается поздно ночью. Сквозь сон слышу, как он умывается, садится за стол, и всякий раз они с отцом заводят долгий, приглушенный разговор о строительстве дома. Конечно, в новом доме Сергей не станет жить в одиночку — женится, заведет свою семью. Мать и раньше исподволь не раз заводила разговор на эту тему, но Сергей лишь досадливо отмахивался: "Ну, куда сейчас? Делиться будем? Мне на улице жить? Успеется, женюсь…" А теперь на вопросы матери лишь смущенно хмурится: по всему видать, приметил он себе девушку, но молчит до поры. Что ж, заневестившихся девчат в Чураеве через два дома в третьем…
Вечером к нам явилась нежданная гостья. Мать с отцом ужинали при лампе, Сергея еще не было. Слышу, как звякнула щеколда в калитке, открылась дверь, и через порог неуклюже перевалилась тетка Матрена, жена Архипа Волкова. В руках у нее какой-то сверток, держит за спиной. Поздоровавшись, певуче заговорила:
— И-и, господи, не была у вас давно — в сенях заблудилась! — тоненько захихикала, затряслась вся. — Гость к еде — видно, не хаяли!
— Ужинаем вот, — отозвалась мать. — Садись с нами к столу, Матрена.
— Спасибо на добром слове, недавно из-за стола… Олеша, бедняжка, ты все еще хвораешь? Слышала от людей про твою болезнь. Ах-ах, господи, надо же такому случиться!
Она прошла вперед, грузно шлепнулась на скамью. Крохотные ее глазки на заплывшем лице беспокойно бегают по углам, точно обшаривают чего-то. И разжирела же баба, даже при разговоре задыхается. Поставить такую к сортировке — сбросила бы лишний жирок! Я живо себе представил, как она крутит ручку сортировки, и невольно засмеялся. Услышав мой смех, Матрена живо повернулась ко мне, изобразила на лице глубокое умиление:
— И-и, больной-то уже голос подает? Слава богу, что на поправку пошел! Здоровье — оно лучшее богатство… Уж ты береги себя, Олешенька, один ты у матери, а Серга ваш — отрезанный ломоть, женится, свою семью заведет. Сам себя не убережешь — никому и дела до тебя не будет! Как же, жди, пожалеют!
С какой стати она печется о моем здоровье? Послушать со стороны — будто о сыне родном заботится!
А Матрена тем временем сыплет и сыплет словами, вздыхает:
— Господи-и, Олеша, заходил ты к нам в Новый-то год, уж как мы рады были, словами не передать, право! Да не смогли угостить, не обессудь… Э, как бы не запамятовать: просил Архип передать тебе, что местечко у них хорошее объявилось, мол, пусть приходит. Уж так он о тебе боспокоится, сынка Петра Семеныча, говорит, надобно пристроить к месту, зря, говорит, в колхозе себя губит. Архип — он такой у нас, для хорошего человека последнее с себя готов отдать!..
Вот чертова матрешка, несет такую чепуху! Незаметно поглядываю на отца: он хмуро прислушивается к её болтовне, катает по столу хлебный мякиш. На лице у него застыло удивление: должно быть, в толк не возьмет, когда и каким образом я успел подружиться с Волковым и с какой стати он старается для меня? В ярости сжимаю под одеялом кулаки, шепчу про себя: "Да заткнись ты, бесхвостая сорока, перестань вздор молоть! У-у, бочка с салом!.."
Матрена вдруг спохватилась, суетливо принялись разворачивать сверток:
— Ах ты, господи, заговорилась я тут, о деле-то и забыла вовсе!.. Заказал Архип в артели сапоги сшить, сам бы рад носить, а они малы ему, в пальцах жмут… Он и говорит мне, сходи, мол, к Петру Семенычу, может, говорит, сапоги эти Олеше как раз впору окажутся. Смеряй-ка, Олешенька, может, и в самом деле приглянутся сапожки. Ишь, какие они, такому только красавчику и носить!
Отец взял одни сапог, повертел в руках, покачал головой:
— Дорогой матерьял. Чистый хром… На такое добро денег у нас покуда… не припасено.
Матрена заерзала на сиденье, расплылась в понимающей улыбочке:
— Да господи, об чем вспомнил, Петр Семеныч! Не припасли, так припасете, вот и вся недолга. После отдадите, не к спеху ведь!.. Как Олешенька на денежное место заступит, сам и расплатится. Архип мой всегда говорит, мол, к умному человеку денежки сами бегут. Да ведь так оно и есть! Мы с вами, прости господи, не чужие, в соседях живем, рассчитаемся как-нибудь. Аникей Ильич тоже о тебе справлялся, Олеша: как приедет, говорит, пусть сразу ко мне идет. По сердцу ты ему пришелся. Господи-и, да это не человек — золото настоящее, поискать таких! Уж ты, Олеша, сходи к нему, направит он тебя, к месту пристроит. Аникей Ильич уж такой человек, завсегда из беды другого выручит… Свое последнее отдаст, а выручит!.. Ой, засиделась я у вас, о доме-то и забыла. Олеша, так ты сапоги эти потом примеришь, они будто на тебя и сшиты. Да такому красавцу в хромовых сапожках и ходить! Небось от девушек отбоя не будет, хи-хи. Нас не забывай, заходи. До свиданьица, у нас бывайте!
Наконец-то она догадалась закрыть за собой дверь. Вот чертова баба, некстати явилась!
Отец долго разглядывал сапоги, в раздумье тер щеку. Сдержанно спросил:
— Ну, что думаешь с ними делать?
