Не таким Микта Иван уезжал из Акагурта, а за то время, что кормил двух исполкомовских лошадей, видно, и сам неплохо подкормился. Да и то сказать: в тяжелые годы в Акагурте на трудодень приходилось по триста-четыреста граммов хлеба, а Микта Иван в исполкоме каждый месяц получал свои триста рублей. Мало этого: не спрашиваясь запрягал жеребца и отправлялся в лес за дровишками, на колхозных лугах скашивал травку, оставляя плешины в травостое. Попросту говоря, воровал Микта Иван, а если ему указывали, многозначительно усмехался: «Что, для исполкома нельзя? А может, меня сам товарищ Чепуров попросил?» Повстречав земляков из Акагурта, хвастливо говорил: «Сравнить ежели с колхозом, раз в десять лучше живу!» Однако, видно, безбедному житью Микты Ивана пришел коней, а может, острым нюхом своим Иван учуял, что конец уже близко. Неспроста он просится обратно в колхоз, ой, неспроста!
Микту Ивана слушали внимательно. В конторе, где сидело больше ста человек, было тихо.
— Между прочим, дорогие земляки, я… это самое… не убежал из колхоза. Был вынужден по слабому состоянию здоровья. Сейчас, можно сказать, здоровье мое пошло в лучшую сторону. Если мое заявление будет принято вами, дорогие товарищи, то я буду трудиться по силе возможности.
Микта Иван подыскивал жалостные слова, старался обойти выбоины, которых было немало на обратном пути в акагуртский колхоз. Да, спесь его как ветром сдуло. Не зря решил он вернуться в колхоз, ой, не зря!
— Ты кончил, Иван? Тогда садись.
Это сказал Однорукий Тима. Тима вообще-то не любит говорить окольно, выкладывает все как есть.
А на этот раз начал издалека, стал рассказывать о другом, будто забыл про Микту Ивана.
В эту войну было такое дело. Под Харьковом немец окружил нас, всем полком попали в мешок. Продовольствие кончилось, боеприпасы тоже к концу, а немец все наседает, жмет, чтобы кольцо, значит, совсем сжать и нас прикончить… Зарылись мы в землю, лежим, стреляем по крайней нужде. Смотрю: сосед мой, солдат вдруг скорчился, за живот схватился. Возился, возился он этак на земле, а потом, смотрю, уполз в кусты. Думаю, ранили парня в живот, плохо дело; но тут не до него стало — немцы который раз в атаку поднялись. Мы — навстречу, тоже озлились. Заваруха была, чисто как в котле. Опрокинули немцев, окружение прорвали, только вышло нас оттуда горсть невеликая… Через недельку встречаю того самого солдата, что в живот ранили. Ходит он, живой и невредимый. Оказалось, никакой он был не раненый, а просто уполз от смертного боя в кусты. Удалось ему выбраться из вражеского кольца… Судили мы его…
Тима замолчал. Кто-то из молодежи нетерпеливо спросил;
— А что с ним сделали, Тима-агай?
Однорукий Тима жестко, со злостью ответил:
— А что делают с дезертирами? Расстреляли, как паршивую собаку!
Сказал — и в упор посмотрел на Микту Ивана. Все тоже повернулись в его сторону. Иван сгорбился на своем сиденье, и, такой большой, стал он странно маленьким, словно мальчишка. Пошарил в карманах, отыскал носовой платок, вытер взмокшую шею.
— Будь моя воля, я бы Микту Ивана к колхозу за три версты не подпустила. Он такой: если не себе, так пусть на месте сгниет. Большой рот малым не сделаешь!
Это голос Параски. Макар Кабышев из своего угла незаметно покосился в ее сторону: «Однако, решительная баба, язык чище ножа работает!»
…Когда голосовали по заявлению Микты Ивана, Олексан увидел, как вместе с другими торопливо взметнулся желтый рукав отцовского полушубка, но, будто испугавшись, тут же исчез… Олексану почему-то стало стыдно, — показалось, что все заметили, как его отец испугался Микты Ивана. Он сразу почувствовал, что в конторе очень душно, с трудом пробрался меж коленей сидящих и выбрался в сени. Почти сразу за ним еще кто-то вышел крадучись; на обледеневших ступеньках поскользнулся и, качнувшись, исчез в темноте. Олексан узнал Микту Ивана.
Акагурт не принял его в свою семью, вытолкнул за свои двери, словно ненужную вещь.
Есть родники у подножья Глейбамала. Мальчишки часто бросают туда щепочки, бурлящая вода крутит их, на мгновение щепки исчезают в глубине, но тут же водоворот их выталкивает, отшвыривает к краям, выбрасывает на берег. Поэтому вода в ключах всегда чистая, прозрачная.
И тут же Олексан вспомнил, как он ходил в Акташ искать работу, вспомнил свой разговор с Миктой Иваном. Теперь ему стало стыдно: что, если бы люди, сидящие сейчас в конторе, узнали об этом? Иван и ему тогда сказал: «В колхозе добра не наживешь…» А здесь его назвали дезертиром. Выходит, у этого самого дезертира он, Олексан, помощи просил, спрашивал совета? Так? Так!
Дверь открылась, в темные сени ворвалась широкая полоса света. Вышли двое мужиков, закрыли за собой дверь, и в сенях стало еще темней.
Олексан слышал, как эти двое зашуршали впотьмах бумагой, свернули цигарки и закурили от одной спички. Помолчали, раскуривая горький самосад; в темноте вспыхивали искры. Олексан тихо стоял в своем уголке, — его, видимо, не замечали.
