— Культура! А вы знаете, что у нас в Акагурте школу открыли всего за два года до войны? Мои мать не умеет даже до конца вывести свою фамилию, расписывается тремя буквами: Каб… Вот и вся ее грамота и культура. А вы говорите!.. У нас еще многие женщины верят знахаркам, а вот я поехал за вами. Дайте срок, научимся!
Врач почувствовал в голосе Олексана обиду, примирительно сказал:
— Ого, оказывается, ты из породы "не тронь меня"! Я ведь не хотел тебя обидеть…
— Люди учатся по-новому жить! Не всему сразу научишься! Ребенок, когда ходить начинает, спотыкается, иногда падает — ему помощь требуется. Вам-то хорошо: наверное, росли в городе, на готовенькой культуре…
Олексан вдруг со злостью подстегнул лошадь, и тарантас запрыгал по тряским кочкам. До самого Акагурта они больше не заговаривали.
Пока врач осматривал больную, Олексан с Глашей стояли около, готовые помочь, если понадобиться. Врач попросил Глашу снять с больной платье и сделал знак рукой Олексану, чтобы он отошел в сторонку. Зоя, задыхаясь, отрывистыми словами отвечала на вопросы врача:
— Еда не идет… на одной воде живу… Ноги вот стали пухнуть… дышать тяжело. Осто, господи-и-и…
Осмотрев ее, врач молча посидел возле, потом долго мыл руки под носатым умывальником. Он ни слова не сказал о состоянии больной, и лишь когда Олексан, провожая его, вышел на крыльцо, остановился, пытливо и строго заглянув Олексану в глаза, задумчиво произнес:
— Вот что, дорогой… Конечно, все ждут от врача рецептов, каких-то лекарств. Если хочешь, я могу выписать… Но я вижу, ты самостоятельный мужчина, поэтому говорю напрямик: матери твоей жить осталось недолго. Я еще удивляюсь, как это она выдержала до сего времени. По-видимому, в свое время она была крепкой женщиной. Так вот, Кабышев, ты мужчина, поэтому должен знать всю правду до конца, без этих, хм… прикрас. Сердце у нее совершенно никудышное. Отсюда и отеки. Декомпенсированный порок. Вот так… Может, все-таки рецепт нужен?
— Не надо, — сказал Олексан. — Не надо. Теперь поздно…
— Вот именно, поздно. Мы пока не научились заменять человеку изношенное сердце. Нужно беречь то, что дается при рождении… А что касается нашего разговра о культуре, Кабышев, то я хотел бы сказать тебе вот что: не надо слишком громко кричать о том, что чуть ли не вчера ты был еще дикарем, а сегодня, видите ли, читаешь газеты. Однажды мне пришлось наблюдать, как пьяная баба на базарной площади отплясывала: "Ах, какая я была, да ох, какая стала я…" Впечатление неприятное. Самоуничижение всегда неприятно. А если хочешь знать, то меня мать родила в бане, и пуповину перегрызла зубами бабка-повитуха… Но зачем об этом кричать на площади? Вот так.
Олексан повез врача обратно в Акташ. Провожая их, Глаша шепнула: "Не задерживайся, Олексан, возвращайся скорее. Боюсь я одна…" После болезни она почему-то стала бояться оставаться в доме наедине со свекровью, с тишиной в доме. С Олексаном ей было спокойно: ведь он такой сильный, уверенный в себе…
Глаша подсела к столу, подперла голову руками. Невеселые думы одолевали ее. Как сложится её жизнь в будущем, по какому руслу пойдет? Давно ли она была уверена, что достигла своего счастья, а будущее рисовалось в радостных красках: вот у них родится ребенок, тогда Олексан еще сильнее привяжемся к ней; они будут работать, а за ребенком присмотрит бабушка. Опое хозяйство, свой дом, своя скотина, свой огород!.. Все, что требуется для безбедной жизни, у них есть. Но счастье это оказалось непрочным, оно развалилось, точно игрушечный домик, сложенный из лучинок и щепок. Теперь все нужно начинать сначала. А разве это просто, — начать строить новый дом на месте пожарища. И как его строить? Что нужно человеку для счастья?..
Во дворе залаяла собака, Глаша посмотрела в окно, сердце ее забилось радостно и вместе с тем обеспокоенно: перед воротами, боязливо поглядывая на собаку, стояла ее мать. В стареньком зипуне, с палкой в руке, она казалась жалкой и несчастной, точно нищенка… Глаша в одном платье выбежала навстречу матери, обняла ее: "Ой, мама, как давно я "не видела тебя!" Авдотья, словно засмущавшись перед родной дочерью, жалобно улыбнулась: "Не удивляйся, доченька… изболелась вся за вас, вот и пришла. Сами вы теперь у нас не бываете…" Глаша взяла мать за руку и повела в дом. Авдотья сначала ни за что не соглашалась пройти к столу, несмело топталась у порога: "Ноги у меня грязные, наслежу у вас, а потом убирать…" Глаше самой пришлось снять с нее зипун:
— Привыкла дома так жить, скоро шагу ступить забоишься… Проходи, мама, к столу, я сейчас самовар поставлю. Ты на чем приехала? Пешком? Ой, в такую даль!
— А я ничего, доченька, не устала. С полдороги председатель на своей машине подвез. Не хотела садиться, а он не отстает, уговорил меня…
Обе замолчали. И мать и дочь чувствовали, что им многое нужно сказать друг другу, но ни та, ни другая не решались.
— Сватья все еще хворает?
— Даже не встает… Сейчас уснула. Олексан привозил врача из Акташской больницы, дали ей для сна какого-то лекарства.
