— Ой, Харитон Андреевич, вам не надо много говорить, я боюсь. Лежите спокойно, возьмите под голову вот это… — Скинув с себя вязанную фуфайку, она приподняла его голову и с величайшей осторожностью подложила мягкую, еще с живым теплом фуфайку. Потом она неслышными шагами ушла за дощатую перегородку, вернулась с эмалированной кружкой, полной воды, поднесла к губам Харитона. Она повторяла шепотом одни и те же слова, словно заговаривала его. — Только не надо двигаться, лежите спокойно… Не надо двигаться…
— А как… там? — указав глазами в сторону завешенного окна, спросил Харитон.
— Уже сделали, все сделали. Всю скотину перевели в другое помещение, трактористы поднимают дамбу. Там Кабышев на бульдозере… Воду отвели… Все хорошо, не надо об этом думать.
Харитон долго смотрел на ее милое и озабоченное лицо, затем очень серьезно проговорил:
— Послушай, Галя… если бы ты разрешила мне сейчас подняться, я мог бы тебя поцеловать?
Она задышала часто-часто, будто собираясь расплакаться, и прошептала прерывисто и чуть слышно:
— Не надо подниматься… я сама… сама…
Тень от ее головы закрыла ослепительно-яркую электролампочку, волосы ее засветились, горячие, робкие губы прижались к губам Харитона.
Земля, освободившаяся от снега, просыхала с каждым часом. Река угомонилась после хмельного буйства. Лишь кое-где по берегам виднеются следы ее разбушевавшейся удали: неведомо откуда выхваченные бревна, занесенные песком сучья, а на ветвях прибрежных ив выгоревшими флажками колышутся пучки соломы.
По ту сторону реки строгими рядами выстроились трактора и прицепные машины: их осматривала комиссия, прибывшая из района. Проверяли готовность к севу. Харитон Кудрин сам водил членов комиссии, показывал хозяйство, объяснял и выслушивал замечания. После того как вернулись в контору, секретарь райкома обратился к нему:
— Ну, хорошо, будем считать, что техника у вас готова. А люди, дорогой товарищ председатель, как люди? Техника сама по себе ничего не делает, железо без человека мертво, просто груз металла!
— Люди тоже готовы. Хороших механизаторов подобрали, один к одному, орлы и соколы!
Секретарь кивнул головой, усмехнулся:
— Хм, орлы! Посмотрим, как они полетят, твои орлы! Самому главному орлу крыло перешибли, а? Ты не обижайся, Харитон Андреевич, но услышав о твоем увечье, я от души посмеялся: это же надо такое, корова подняла председателя! Вот, думаю, будешь разиней, так тебя и ягнята насмерть затопчут!
Заметив, что Кудрин смутился, секретарь примирительно добавил:
— Ничего, Харитон Андреевич, правильно в песне поется, что в нашей жизни всякое бывает. Ферму отстояли, вот что хорошо.
Подождав, когда в кабинете председателя они остались вдвоем, секретарь осведомился:
— Что-нибудь узнали по тому письму?
Кудрин нахмурился, нехотя стал рассказывать.
— Кое-что прояснилось… Пока я лежал с рукой, прибегал к Тимофею Куликову, нашему парторгу, парень из Бигры, сын Шахтина. Отец его от колхоза отбился, плотничает на стороне, шабашничает, одним словом… Так вот, прибежал к Куликову и рассказал все как было. Шахтин собрал к себе двух-трех таких же, как сам, мужиков-бегунков, и сообща сочинили письмо. А чтобы по почерку не признали, кто писал, заставили под диктовку писать мальчонку. Припугнули, конечно, чтоб молчал… А он возьми да и все передай Куликову. Я, говорит, пионер, хочу быть, как Павлик Морозов. Идейный пацан!
— Ох, молодец, eй-бoгy! — оживился секретарь и принялся возбужденно вышагивать по тесному кабинету. — Молодец! Как это говорят у нас в народе? Из корней ольхи, бывает, вырастает гибкая ива, так?.. Чем же ты так обидел этого Шахтина и его дружков?
— В письме же было прямо сказано, что я насаждаю в колхозе армейскую дисциплину, разве забыли? — усмехнулся Кудрин. Погасив улыбку, жестким голосом продолжал. — Мы у них с осени обрезали огороды. Решили так: раз вы к колхозу задом, так и колхоз к вам спиной. Сами колхозники попросили. Кроме того, запретили пользоваться колхозными пастбищами. Видят, что прижимают со всех сторон, ну и стали огрызаться, в наступление перешли…
— Правильно сделали! Я имею в виду вас… Черт возьми, прямо диву даешься, как всякая сорная трава до последней возможности цепляется за землю! Полезные человеку культуры приходится терпеливо насаждать, ухаживать, а всякая дрянь трава стихийно прет. Многовековое приспособление к условиям… Человек тоже в силу многовековой привычки держится за землю, но вот что самое интересное: пока в его распоряжении пять-десять соток, он ведет себя вполне нормально. Но стоит ему стать владельцем сорока-пятидесяти соток, и он теряет голову, в нем просыпается древний зверь — нахальнейший дух нажины. Конечно, в наших условиях крестьянину без личного огорода пока нельзя, без земли он не может, это у него в крови от рождения. Неистребимая тяга к земле живет в нем! Нам надо направить эту любовь, эту тягу к земле по правильному руслу, чтоб человек любил не свой поршивый клочок землицы, а всю нашу общую, народную землю!..
Секретарь райкома уезжал затемно. Усаживаясь в машину, с нарочитым сожалением вздохнул:
