Взобравшись на чердак, я долго рылся среди пожелтевших от дождя, пропыленных, потрепанных книг, тетрадей. Их тут было много, целый порох забытых, заброшенных друзей школьных лет. Когда-то я сидел над ними, до одури решал уравнения, выводил формулы, писал сочинения. Ох уж, эти сочинения… И каких только не было тем: "Образ советской молодежи по роману "Молодая гвардия", "Образ Павла Корчагина", "За что я люблю свою Родину". Сочинения у меня получались неплохие! Интересно, а теперь написал бы? А почему и нет? Побольше эпитетов вроде "красивый", "славный", "необъятный", "дорогая"… И конечно же, учительница по литературе, наша добрая Мария Петровна, поставит за такое сочинение не ниже "тройки"…
Выбрав несколько учебников, я спустился с чердака.
— Нашел? — обрадовался Генка. Нетерпеливо взяв книги, стал листать их, покачал головой. — Эх, Алешка, да разве место им на чердаке? Ну, ладно, спасибо, выручил. По крайней мере, в "Когиз" не бегать. Будь здоров!
— Там у меня тетради со старыми сочинениями лежат, может, пригодятся?
Генка постоял минуту-другую, потом тряхнул головой и весело ответил:
— Ну, нет, спасибо. Сочинения надо писать самому. С этим делом я управлюсь!
Нелегко приходится в эти дни Захарову: бывший председатель оставил ему незавидное "наследство". По документации значится одно, a на деле другое. "Очковтиратель, чтоб ему! — вполголоса ругается Алексеи Кириллович. — Куда смотрело правление? Рассиживали тут, словно к теще на пироги являлись. Тоже, хозяева называются!.."
В один из вечеров я задержался в конторе: за окнами льет холодный, уже осенний дождь, дороги развезло, не хотелось в такую погоду уходить из светлой, теплой комнаты. Нарочно не спеша рылся в газетных подшивках, чтобы как-то оттянуть время. А тут еще учетчица Тоня пристала с расспросами: зачем да почему не ходишь на вечеринки, да как это можно дома сидеть, и неужели никто из наших девчат не нравится… Я терялся при ней и злился: какое ей дело до меня? Что я, маленький?
В контору по одному, по два стали собираться люди: оказывается, назначено заседание правления. Я хотел уйти, по Алексей Кириллович остановил меня:
— Сиди, сиди, Курбатов, не помешаешь. Послушай, о чем люди будут толковать.
Члены правления — человек десять — расселись по привычным местам, сдержанно покашливали в кулаки. Мне они все знакомые, но почему среди них оказалась Анна Балашова? Она сейчас работает дояркой на ферме, никто ее в правление не выбирал. Сидит близко к двери, наматывает на пальцы кончик платка и снова разматывает. Сразу видно — волнуется. Не иначе, вызвали ее на заседание, чтобы хорошенько "пропесочить". Мне даже стало жаль ее.
Незаметно присматриваюсь к членам правления. Как раз напротив меня сидит хромой дядя Олексан, негнущимися пальцами старается свернуть цигарку. Рядом с ним бригадир механизаторов Никита Лукашов — неразговорчивый, хмурый с виду человек. Возле печки, скрестив руки на груди, сердито посматривает на мужчин Фекла Березина. Вот она притворно закашлялась, замахала руками:
— Бросьте вы курить, дьяволы! Махоркой почем зря кадят, а тут женщины. Уж курили бы папиросы, все-таки дым от них не такой зловредный. Тьфу, и кто только выдумал этот табак!
Дядя Олексан выдохнул сизое облако дыма, исподлобья глянул на Березину.
— На папиросы покуда средств не хватает. По нас и "Прибой" — дорогой, а на "Ракету" — денег нету… Ясно?
— Да уж как не ясно! Как божий день! — ядовито ухмыльнулась Березина. — Али в колхозе даже на папиросы не зарабатываете?
Дядя Олексан собирался что-то ей ответить, но в этот момент Алексей Кириллович оторвался от бумаг, глядя в упор на Березину, жестко проговорил:
— Не то говоришь, Березина! Не пристало тебе, члену правления, в адрес своего колхоза смешками разбрасываться. Дело это — самое легкое, но бесполезное. Выходит, колхоз тебе чужой, а ты — сама по себе?
Тетю Феклу будто кто укусил сзади, она задергалась, заговорила певуче:
— Господи-и, Алексей Кириллович, да разве я о том хотела! Колхоз мне всё едино как родной…
— А раз так, не нужно зря болтать!.. Ну, товарищи, начнем, время позднее. Давай, Анна.
Все, кто был в конторе, оглянулись в сторону Балашовой, она сразу застеснялась, несмело поднялась, чувствуя на себе взгляды, неровными шагами подошла к столу. С минуту постояла, опустив глаза, нервно перебирая пальцами кончик платка. Алексей Кириллович, ласково кивнув, сказал:
— А ты не стесняйся, Аннушка, здесь все свои. Расскажи об всем как есть, за правду у нас по глазам не бьют. Давай, разберемся, почему на ферме надои низкие.
Балашова подняла голову, вздохнула.
— А я и хочу с плохого начать, Алексей Кириллович. По глазам будут бить или как, только терпеть такое дальше невмоготу. Все видят, а не каждый замечает, как у нас на ферме дела обстоят!
Голос ее зазвенел, члены правления невольно встряхнулись, подобрались.
