— С таким командиром я служить не буду… — продолжал вахмистр. — Это только Куцый мог служить с ним… Я не таков… Много встречал я на своем веку прохвостов, но этакого еще не видел…
— В чем дело, Дмитрий Николаич? — забрасывали его со всех сторон вопросами.
— Расскажите, что случилось?
— Прихожу к нему, а он лежит на кровати голый: — «Что, с рапортом пришел? — спрашивает он. — Ну, рапортуй моей ж…» — И встал ко мне раком… Я опешил. Шутит он, думаю, или с ума спятил?!. — «Чего-ж ты не рапортуешь?!. — кричит он. — „Ваше благородие“, — говорю я, — так не полагается по воинскому уставу». — «Что?! — гаркнул он и выругался матерно. — Я тебя засеку! Рапортуй». — Вот идол… И денщик, видно, у него такая же стерва…
— И вы ему рапортовали?.. — спросил я.
— Сегодня да. Но завтра я ему отрапортую по-другому.
На следующий день вахмистр вызвал к себе меня, Иванченко и Федюкина.
— Пойдемте со мной к командиру, — сказал он. — Будете свидетелями, как я ему рапортовать буду…
Мы пошли.
Придя к командиру в переднюю, вахмистр сказал нам:
— Стойте здесь подле двери и, если денщик захочет войти в комнату на крик командира, не пускать его. Слышите? — И он вошел к командиру.
Я прильнул к щелке.
Командир, голый, толстый, встал раком к вахмистру и приказал:
— Ну рапортуй.
В воздухе блеснул длинный, с изгибом, палаш вахмистра и со свистом шлепнулся о розовое тучное тело командира. Я охнул… Командир быстро перевернулся, заорал и хотел укрыться одеялом, но вахмистр сдернул с него одеяло, и палаш свистя поднимался и опускался еще, и еще, и еще… Денщик прибежал на помощь командиру и ломился в комнату, но мы его вытолкали вон.
Кровь залила всю постель командира.
— Пощади!.. — вопил он благим матом.
— Сейчас, ваше благородие, я кончу рапорт… — продолжал вахмистр хлестать его палашом.
Наконец он кончил. И вышел. Он был бледен, тяжело и часто дышал.
— Идемте, ребята, — сказал он.
Мы пошли…
На следующий день командир прислал сказать, что сегодня рапорта принимать не будет, потому что болен, а когда выздоровеет, придет в эскадрон и там примет рапорт…
На «летнего Миколу» мы готовились к инспекторскому смотру.
В нашей кантонистской жизни инспекторский смотр чрезвычайным событием, серьезным экзаменом, перед которым мы все трепетали. Я был исправен во всех отношениях, и бояться экзамена мне было нечего, и все же я испытывал тревогу и очень усердно готовился.
И вот настало девятое мая, день страшного суда… Приехал инспектор граф Никитин.
Пропустив нас церемониальным маршем, он поздравил с праздником и об’явил, что смотр будет завтра. Затем он поехал к нам в школу, и в его присутствии нас должны были экзаменовать по наукам. Я был уверен, что меня, как хорошего ученика, непременно вызовут, и очень волновался.
Случилось как раз так, как я ожидал: меня вызвали к доске.
— А ну-ка, сынок, — обратился ко мне Никитин, — покажи нам, что ты можешь… — Он ласково смотрел на меня старческим усталым взглядом.
— Что прикажете, ваше сиятельство? — спросил я.
— А… дайте-ка мне задачник арифметики, — сказал он.
Стоявший тут же на вытяжку полковник, огромного размера человек с большой седой бородой, повернулся с легкостью юноши, щелкнул шпорами и подал задачник.
Никитин выбрал задачу и холеным пальцем указал:
— Вот, эту. На-ка.
Я прочел отчетливо вслух задачу и стал ее решать.
Взоры всех были обращены на меня. Полковой и эскадронный знали, что они не будут после оставлены без внимания. Очень важно было это и для учителя арифметики Степана Федорыча, который еще больше моего волновался.
К слову сказать, этот Степан Федорыч стал совершенно другим после того, как кантонисты хотели бросить его в реку. Он точно переродился, стал справедливым и добрым. Вначале мы не верили ему, думали, что он прикидывается. Но потом убедились, что он действительно изменился. Пережитая им сильная душевная встряска сделала его человеком…
Никитин стоял позади меня и следил за решением задачи. Я рассуждал вслух. Он заметил, что я твердо знаю предмет. Это ему очень понравилось.
— Видите, — говорил он одному из своей свиты тихо, — какой молодец. Как твердо знает. Сам самостоятельно решает… Такими детьми я восхищаюсь… Это будущность нашего государства… Тот не солдат, который не думает быть генералом. А этот, я знаю наверняка, будет генералом…
Я окончил задачу и положил мел.
— Ну что, решил? — спросил он с улыбкой. — И верно по ответу?
— Так точно, ваше сиятельство, я проверил.
— Вижу, вижу, что ты молодец, — умильно сказал он и с нежностью погладил меня по голове; потом обнял и поцеловал в лоб… — Господин полковник, можете гордиться, что у вас в полку такие дети… Даровитый мальчик.
— Я, ваше сиятельство, счастлив доставить вам удовольствие такими кантонистами и стараюсь, чтобы все были такими, — сказал полковник.
— И вам, господин ротмистр, честь и слава, что в вашем эскадроне такой кантонист.
