— Удобно, — сказал я ему, показывая на пролом и на нарисованный очаг. — И ведь не подумаешь, что такое возможно.
— Почему он сюда вернулся? — спросил меня Миша.
— Он же психотик, со своими ритуалами и тараканами. Наверное, знакомые места для него очень много значат. Схематизм мышления в полный рост.
А ещё, к сожалению, капитан Бодало то ли был не очень аккуратен, когда ехал за киллером, то ли машина у него слишком приметная, подумал я. Вошь его раскрыл — и поступил, как привык.
— Кроме прочего, я подозреваю, он захотел посмеяться над всеми нами, включая меня и тебя, — сказал я Мише. — У этого урода своеобразное чувство юмора.
Миша только криво усмехнулся. Нечего было ответить.
Почему же всё-таки они так совпали: утренние посиделки и эта хаза? Я спросил:
— То кафе напротив… Вы собирались в нём раньше, или сегодня, вернее уже вчера, это было впервые?
— Собирались, Сергей, и не раз. Я тоже думал о этом совпадении. Наша скромная неофициальная группа привлекла чьё-то внимание.
— Известно, чьё, — произнёс я в ярости. — Предупреждаю тебя заранее, майор. Плевать мне и на твоего генерала, и на бывшего олигарха. При первой возможности, как увижу Рефери, я уничтожу его. Прерву его жизненный цикл. Следом за Вошью, у которого я в крепком долгу. Будет оружие — отлично. Не будет оружия, значит, голыми руками.
— Не горячись, Сергей. С Вошью делай, что хочешь, его как бы вообще не существует, он же в психушке, так? А Рефери лучше всё-таки отдать генералу, это пострашнее смерти, уверяю тебя.
Я выдохнул. И правда, ярость — плохой советчик.
— Ладно, Миша, поехал я домой, спать. Устал.
— Новости расскажешь? — спросил он. — Целый день где-то болтаешься.
— Обязательно. Рапорт с утра напишу.
— С утра — это когда дело раскроем?
— Как пойдёт. В любом случае будет и рапорт, и сухое вино, и рассказы о подвигах. Причём скоро.
— Смотри, ты обещал…
Искандер ждал меня внутри УАЗа. Полулежал на заднем сиденье.
— Ты почему здесь? — рассердился я. — Сфотографируют, зафиксируют. На Марика наведёшь!
— Здесь меня не видно. Хотел узнать результат.
И я придержал свой гнев. Человек имел право знать, заслужил это право — без вопросов. Я коротко рассказал ему, что там и как.
— А теперь разъезжаемся, — сказал в заключение. — Ты в своё гнездо, я — в своё. Отъедем квартал, там я тебя выпущу.
— На старую квартиру вам нельзя, — тревожно напомнил он.
— За дурака держишь? Конечно, я не туда. И тебя я не спрашиваю, куда ты. Лучше нам этого друг о друге не знать.
— Вы чего улыбаетесь?
(Увидел моё лицо в зеркальце заднего вида.)
Я улыбался? Не может быть. Хотя со стороны… Нервы, наверное…
— Была у меня проблема, где разместить на ночь Бодало, — объяснил я ему. — Теперь проблемы нет, решилась сама собой. Его разместят без меня — в холодильнике со всеми удобствами.
Искандер странно на меня посмотрел. Действительно, та ещё шуточка получилась. Сил держаться больше не было.
И тогда я заплакал…
Какой же я стал чувствительный!
Оказалось, ей сорок три года. Сама призналась. Я-то подумал — ещё в Бюро, — тридцать пять, не больше, а оно вон как. Всё-таки некоторые женщины — определённо ведьмы! Чтобы ТАК сохраниться, фитнеса да СПА мало, нужно, небось, и душу кому-нибудь заложить…
Впрочем, с душой у Юлии Адамовны Беленькой тоже был порядок. У Юлечки, у Юленьки. На редкость культурная, воспитанная женщина, как в старину говорили — интеллигентная, что совсем нехарактерно для врачей при морге, тем более для заведующих. А главное — добрая, это качество ведь не сыграешь, тут не кокетство нужно, а и впрямь — душа.
Встретила она меня со слезами. Пока я утрясал наши разногласия с Арбузом и с Вошью, труп студента успели вернуть её родственнице. Привезли, положили возле подъезда, позвонили в домофон и убрались.
— Это всё, что я мог сделать, — сказал я Юле, ощущая себя виноватым. — Шансов не было. Когда вы мне ночью звонили, мальчика уже… — договорить не смог.
— Всё равно спасибо вам, — сказала она. — Зойку жалко. Не знаю, выдержит ли. Зойка — мать Захара. А у мужа её вообще порок сердца.
— Чем у вас пахнет? — спросил я невпопад.
Не мог не спросить: дух этот шибанул мне по мозгам, едва я вошёл в квартиру. Честно говоря, поначалу чуть глаза на лоб не вылезли от изумления. Отчётливо пахло марихуаной: сладенького запаха этого, будучи опером, я нанюхался на несколько жизней вперёд.
— Ах да, — спохватилась она, — вы ж, наверное, чёрт знает что подумали. Это китайский полынник. Специальную палочку поджигаешь, она тлеет. Абсолютно безвредно, скорее наоборот. Я часто их использую, чтобы успокоиться…
— Конечно, у вас же пунктик! — вспомнил я. — Ароматерапия.
— Не одобряете?
— Почему? Очаровательная фишка. Просто вы, как сложная головоломка, не складываетесь у меня в голове. Урождённое дитя цветов становится матёрым трупорезом — не иначе как соизволеньем тёмных сил.
— Вы суеверны?
— Опер, лишённый суеверий, опасен и себе, и своим товарищам. Это я серьёзно.
— Проходите, Серёженька, я вас покормлю. А то, когда голодный, вы несёте чудовищную чушь.
