Майк был ошеломлен. Он убеждал себя, что эти двое — исключение среди обитателей тюрьмы, к тому же они не рабочие. Один служил в какой-то конторе, но кризис отнял у него работу и швырнул на дно жизни, и тогда он, мстя своей судьбе, стал воровать и грабить; другой был сначала рабочим, но «выбился в люди», занявшись нелегальной торговлей спиртными напитками, однако возомнил, что теперь ему все нипочем, и перестал подкупать кого надо, за что и был выдан полиции.
Впрочем, по зрелом размышлении Майк решил, что удивляться тут нечего, мелким мошенникам и положено защищать хозяев. Не пойдет же вор-неудачник войной на воров богатых и везучих! Завидовать им он будет и на брюхе перед ними ползать будет, а как только сам войдет в силу, схватит их за горло. Иных отношений между людьми они не знают, для них и то и другое в порядке вещей. И потому они, естественно, решили, что реатинцы борются с обществом теми же методами, что и они сами, хотя, конечно, эти «красные» умеют заморочить тебе голову красивыми словами, сразу и не догадаешься, что цели-то у них корыстные — побольше урвать.
Эти люди ненавидели корпорации и считали их вымогателями высшего класса, которым надо всячески мешать и пакостить, если сами они хотят хоть сколько-нибудь преуспеть. Но боролись они с корпорациями в одиночку, разрозненно и бестолково — о такой «борьбе» капиталисты как раз и мечтали. Перед насилием они не останавливались. Но, нашкодив неудачно, эти циничные, неунывающие прохвосты, чуждые какой бы то ни было дисциплины, спешили улепетнуть в кусты и потом долго сетовали, точно собравшиеся в ночлежке бродяги, что «дело сорвалось». Однако, в общем, все они принимали правила игры краплеными картами и старались держаться от полиции подальше. Получив во время забастовки повышенную плату за штрейкбрехерство, они радовались, что вот обвели хозяина, хотя на самом-то деле хозяин обвел их.
Но придет время, и люди эти поймут, что в дураках остались они, и тогда с ними можно будет по-дружески побеседовать.
На своем опыте забастовщика Майк убедился, что ни одного штрейкбрехера, ни одного люмпен-пролетария не следует заранее заносить в список безнадежных. Он мечтал, что, когда получше познакомится с обитателями тюрьмы, многие из них окажутся славными ребятами, просто семена добра еще не дали ростков в их душах. Рано или поздно он отыщет хоть нескольких молодых парней, которые тянутся к знанию, а может, это будут люди постарше, бывшие члены «Индустриальных рабочих мира», или социалисты старой формации, или на худой конец просто христиане, верующие, что все люди — братья. А пока Майк таких людей не нашел, его товарищи будут возвышаться над общей массой, как великаны, будут выделяться среди них, точно пришельцы из будущего, своей силой, прямотой, честностью, дисциплиной и знаниями — только сейчас, в тюрьме, он их разглядел по-настоящему.
А что, подумал он, на самом деле мы и есть провозвестники будущего, мы далеко обогнали всех других, кто добивается торжества истинной человечности…
Майк гордо вскинул голову. И увидел Поло, который спешил к своему месту в очереди — как раз вовремя, потому что дверь через минуту открылась.
— No jabon[101], — прошептал Поло. — Алькадио говорит, дохлый номер. Говорит, работать нам никто не разрешит, но все равно, говорит, попроситесь. Надо просить как можно больше, тогда хоть что-нибудь да позволят.
Очередь медленно двигалась.
— Ну что ж, — сказал Майк, — в таком разе изберем комитет и обратимся к начальнику тюрьмы. Только сначала, наверное, с адвокатами надо посоветоваться. Они обещали прийти после разговора с судьей и все нам рассказать.
Майк запретил себе надеяться, что адвокаты принесут приказ об освобождении их всех из тюрьмы. Такого никто и не ждал. Но, думая о встрече с мистером Хогартом в комнате для свиданий, он осмелился представить себе там и Лидию. Вместе с Мики. И сердце его, точно удавка, сдавила боль.
Но через минуту он вспомнил, что посещения родственников разрешаются только раз в неделю. Облегчения ему эта мысль не принесла, только боль стала другой.
После смерти Сирило Сандобаля Лус не осушала глаз. Она всегда считала отца своей опорой, даже когда вышла замуж за Просперо, и теперь ей казалось, что пуля, оборвавшая его жизнь, парализовала и ее тело, и душу.
Лишь одно давало ей силы жить: она надеялась, что народ почтит светлую память ее papacito[102] и что его похороны станут таким же событием, как похороны Кресенсио Армихо.
Чтобы все подготовить, надо было знать, когда врачи произведут вскрытие и она сможет взять отца. Но власти ничего ей не говорили, и, ложась спать в понедельник вечером, она еще не знала, когда состоятся похороны.
