— Да, я не люблю людей, и никогда не любил, — продолжает Беляев, освободив одну руку для жестикуляции, — но всегда прихожу им на помощь, даже когда проблема лежит не в моей области. Вот, помню, пришёл ко мне один московский гражданин в возрасте с жалобами на психику. Часто сам с собой разговариваю, говорит. И что ж в этом такого? — спрашиваю. Так соседи у виска крутить начинают, да и на работе тоже, отвечает он. А я ему: — я же всего лишь фельдшер, не к тому вы пришли, гражданин хороший. А он говорит, пойду к психиатру — в психи мигом и запишут. Посоветуйте уж чего-нибудь, будьте человеком и эскулапом. Представляете? Будьте человеком и эскулапом! Гениально! Так вот, принял я его и стал думать, чем же я — Сенишинский фельдшер — могу ему помочь.
Очень скоро я пришёл к выводу, что психически мой странный пациент абсолютно здоров, и никакого лечения ему не требуется. Разве что крепкий сон, да желательно со скабрёзностями. Признаюсь, коллега, долго я думал, как же ему помочь, но таки придумал! Купите, говорю, беспроводную гарнитуру (и чем больше, тем лучше) к мобильному телефону и всегда носите её в людных местах. Заговорите сами с собой — все подумают, что вы по телефону разговариваете. Что тут такого? Ещё уважать начнут, решат, вот идёт бизнесмен, дела на ходу обсуждает.
— И что, разговорчивый гражданин?
— Никогда до, и, скорее всего, никогда уж больше не увижу я такого счастливого лица, как было у него, когда я ему лечение прописал. Чудеса!
Что касается счастливых лиц, то самое счастливое из наблюдаемых мной за всю жизнь, несомненно, сейчас передо мною. Беляев светится. Беляев сияет.
— Может, пойдём сейчас ко мне, Алексей? — продолжает он, не снижая оборотов. — Посидим. Мы же ведь так мало друг о друге знаем…
— Спасибо, но мне ещё домашнее задание надо сделать. До свидания.
Конечно, она от него ушла. Позвонила на кафедру, попросила его позвать, висела на телефоне добрых десять минут, пока его искали по всему факультету, и, когда он, запыхавшийся от пробежки, наконец, подошёл к аппарату, просто сказала, что им срочно надо поговорить. И положила трубку. Разумеется, Евгений Иванович понял, о чём именно, но, не раздумывая, сорвался и поехал в Москву.
Нина уходила не просто так, не куда-то там, непонятно к кому, она уходила к Тимирязеву, тому самому — долговязому, с бородкой клинышком, который был тогда, на двойном свидании, или, если точнее, дружеском ужине, при Оле Гальпериной. А это всегда больнее, если знаешь, кто…
Нина наговорила Евгению Ивановичу много всякого, пока они сидели на кухне. Он не слушал её, как когда-то не слушал Татьяну, а раньше, Людочку и всех-всех прочих, которых ему приходилось оставлять. Но вот в чём штука, во все прошлые разы он, выслушивая объяснения/обвинения/угрозы, уже думал о завтра, о послезавтра и (наверное, более всего) о послепослезавтра; теперь же ни одна его мысль не обратилась предложением в будущем времени. Только в настоящем и прошлом. Евгений Иванович тогда в первый раз в жизни всерьёз задумался о конце своей собственной истории. А Нина ушла к Тимирязеву.
Если быть точным, то уйти пришлось Евгению Ивановичу, поскольку здесь, в её квартире на улице Херсонской, ему по понятным причинам уже места не было. Евгений Иванович взял в институте отпуск за свой счёт по семейным обстоятельствам и несколько дней гостил у одного преподавателя с кафедры, с которым успел завести приятельские отношения. В это время он ничем таким особенным не занимался, просто бродил по городу или один в пустой квартире смотрел телевизор. Делать что-то и, тем более, думать о чём-то Евгению Ивановичу не моглось.
На третий день безделья он зачем-то поехал в платную поликлинику на Большой почтовой улице и отдался одному светилу от урологии с армянской фамилией.
— Всё бесполезно, — сказало светило, — вы, дорогой мой, как Советский Союз, тратите большие деньги на то, чем уже никогда не воспользуетесь.
— Диссидент носатый, — пробурчал Евгений Иванович, расплатился в кассе и ушёл прочь.
На следующий день он уехал в Сениши, как ему тогда показалось, умирать.
Визитка Ильи Михайловича Щетинкина обнаружилась в кармане «лекционного», то есть того, который не жалко пачкать мелом, пиджака. Она мирно лежала в его боковом кармане со времени того разговора в полуподвальной квартире, из которого Евгений Иванович для себя сделал вывод, что у Ильи положительно не все дома.
На сумасшедших учёных Евгений Иванович насмотрелся достаточно ещё в Ленинске. Таковых в научном цеху, всегда было с избытком — вероятно, с возрастом у некоторых научных работников начинали происходить определённые трансформации в сознании, и, как следствие, в интересах — их начинало тянуть на научно-техническую небывальщину.
