Стать Джоанной Морриган полностью

Но в то время у меня были свои представления о том, как общаться с людьми, чтобы произвести на них впечатление, – представления, почерпнутые из фильмов и книг. Когда есть возможность, надо высказываться феерично. Лучший ответ – не самый вежливый, не самый умный и верный, а именно фееричный.

По дороге сюда, в электричке, я придумала, как надо будет ответить на предложение работы, и теперь говорю:

– Работать у вас? Это было бы просто волшебно!

Я беру со стола бумажную салфетку, макаю ее в стакан с водой и делаю вид, что собираюсь мыть стены.

– Сначала я вымою стены, – говорю я Кенни, – а потом пол. Чтобы не натекло…

Это диалог из «Энни». Из той сцены, где Папа Уорбукс приглашает Энни на месяц пожить у него, а она поначалу не понимает и думает, что ее взяли в прислуги.

Когда я мысленно представляла себе эту сцену, мне казалось, что все в «D&ME» рассмеются.

– Ей предложили работу в самом леворадикальном из всех музыкальных журналов в стране, а она насмехается над своим рабочим происхождением и увлечением музыкой, притворяясь, что ее взяли в уборщицы! Феерично!

Все сотрудники этой редакции наверняка видели «Энни». Мое выступление пройдет «на ура».

Никто из сотрудников этой редакции не видел «Энни».

Возникает неловкая пауза.

Я поясняю:

– Это из «Энни». Из мюзикла.

В ответ – тишина.

– Как я понимаю, вы здесь не большие поклонники мюзиклов?

– Мюзиклы – развлечение исключительно для женщин и гомиков, – сухо говорит Кенни с такой пост-пост-постиронией, что дальнейшее обсуждение напрочь теряет смысл.

– Вообще-то мне нравится «Король и я», – говорит человек с забинтованной головой.

– Тебя недавно ударили по голове, – отвечает Кенни.

Значит, тут любят хохмить! Здесь работают острословы и хохмачи! Мне, конечно, неловко, что моя шутка не удалась, но все-таки не смертельно неловко – всего на шесть баллов по десятибалльной шкале. Это не «Скуби-Ду в прямом эфире».

– Раз ты теперь в нашей команде, Энни, хочешь поприсутствовать на редакционном совещании? – спрашивает Кенни. – Юной барышне на пороге новой и удивительной жизни будет полезно понаблюдать за процессом, в результате которого мы тиснули на обложку «Skinny Puppy» и потеряли двадцать тысяч читателей за неделю.

– Эй! – возмущается Роб.

– Ты слушала «Skinny Puppy»? – спрашивает меня Кенни.

– Нет, сэр. – Я решила, что буду обращаться к собеседникам «сэр» и «мэм». Я видела по телевизору: так делал Элвис, – и мне показалось, что это круто.

– Вот и не слушай, – говорит Кенни. – Они совершенно кошмарные. Звук такой, словно младенцев сжигают заживо.

 Редакционное совещание проходит в соседней комнате. Все курят, все говорят одновременно, перекрикивая друг друга. Похоже, здесь это принято. Почти все в черном, все донельзя уверены в себе – у каждого есть своя роль, и каждый исправно ее отыгрывает: сердитый ворчун, прожженный циник, умник-всезнайка, человек с забинтованной головой. Совещание – это спектакль, сыгранный ими уже много раз. Все роли и реплики отработаны до автоматизма. Будучи новенькой, я совершенно не представляю, что делать мне, кроме как молча сидеть и слушать, ощущая растущее беспокойство. Я сижу очень тихо.

Обсуждение обложки следующего номера занимает не меньше двадцати минут. Это будет «Lush», группа вечно поддатых ребят, чья музыка напоминает младенческий «My Bloody Valentine» и чья вокалистка – Мики Берени, лондонская кокни наполовину японского, наполовину венгерского происхождения – щеголяет вишнево-красными волосами.

– Чертовски красивая женщина, – говорит Роб, глазея на фотографию Мики, и все с ним соглашаются.

– Да, чертовски красивая.

Таков итог сегодняшнего совещания. Мики Берени – чертовски красивая женщина. Я пытаюсь понять, что из этого следует – наверняка много всего, – и тут Кенни вдруг обращается прямо ко мне:

– Теперь о разделе новых имен. Новые группы. Есть что-нибудь на примете? По кому нынче сходит с ума дремучая мидлендская молодежь?

Я думаю. Но ничего конструктивного в голову не приходит. Откуда мне знать, какие новые группы сейчас популярны в Мидленде? Все, что я знаю о музыке, я знаю из «D&ME». Где вообще их найти, эти новые группы?

– Есть одно интересное трио из Дерби, – говорит молодой парень на другом конце стола, нарушая неловкую тишину. Все совещание он, как и я, сидел молча. Он из тех, кого мой папа называет «смугленькими» – может быть, пакистанец? – и, как я понимаю, молчит он по той же причине, что и я: в этой компании мы оба чувствуем себя странно.

– У них в основном танцевальная музыка. Длинные оркестровые пьесы в мрачном ломаном ритме. Похоже на «Shut Up and Dance», если бы им подарили на Рождество сборник классической музыки. Вокалист – вылитый Кетвизл, – продолжает парнишка с тягучим бирмингемским акцентом. – На прошлой неделе они выступали в клубе «Шестьдесят девять» в Вулверхэмптоне, да? – говорит он, глядя на меня.

– Да, точно! – Я старательно делаю вид, что я в курсе. – Да… Я о них слышала. Да. Кажется, Пил ставил их композицию на прошлой неделе. Сэр.