Стать Джоанной Морриган полностью

– Боно тоже придет на концерт. Он просил, чтобы его внесли в гостевой список. Боно! – говорит Эд. Он сидит в самолете, как в пабе. Держит на коленях газету. Во время полета он будет читать. И разгадывать кроссворд. Чтобы не было скучно.

Я не стану читать во время полета. Я смотрю в иллюминатор. Когда мы взлетим, я не пропущу ни секунды. Буду присутствовать в каждом метре, в каждом облаке. Я прочувствую этот полет как никто.

– Боно! Отлично! – говорю я. – Я ему выскажу все, что думаю, и заставлю его извиниться за… все.

Это я притворяюсь, что ненавижу «U2». В основном потому, что заметила: все в «D&ME» ненавидят «U2», – и подумала, что, наверное, так сейчас принято. Но втайне от всех «U2» – одна из моих самых любимых групп. Когда я слушаю «Кто помчится на твоих диких лошадях?», я рыдаю и не могу успокоиться до тех пор, пока не представлю, как Боно меня обнимает. Мне бы хотелось, чтобы Боно меня обнял. Мне бы хотелось с ним поговорить. Он бы меня успокоил и все разъяснил – как в тех его знаменитых речах, когда он обращается к растерянным молодым людям, и подсказывает, что делать, и клянется всегда быть на их стороне и всегда выступать в их защиту. Это как поцелуй доброй волшебницы Глинды.

Когда Боно с тобой говорит, это значит, что ты спасена. Мне бы очень хотелось, чтобы меня кто-нибудь спас. Чтобы кто-нибудь знающий подсказал мне, что делать. Так утомительно каждый раз строить догадки – импровизировать, сочинять на ходу.

– Концерт начинается в десять вечера – здесь так заведено, чтобы начинать поздно, – так что сперва мы поужинаем, – говорит Эд, вписывая в кроссворд девять по вертикали. – А после концерта Джон в твоем полном распоряжении.

Самолет разгоняется перед взлетом. Я даже не думала, что они развивают такую скорость. Я в жизни не двигалась так стремительно. Это уже слишком быстро – и мы разгоняемся еще быстрее. Я знаю, что пассажирские самолеты летают со скоростью около 600 миль в час. Это и есть 600 миль в час? Запредельная скорость. Совершенно нечеловеческая. Лютая, страшная. Исступленная. Наверное, самолеты должны разъяриться, чтобы взлететь. Отпихнуть от себя землю и взвиться ввысь, в облака. Мы прорываемся в небо с боем. Земля остается внизу, не сумев нас удержать. Считаешь до трех, и дороги, дома и деревья вдруг становятся крошечными. Считаешь до шести, и города превращаются в серые пятна по бокам автострады.

– …ему не понравилось интервью в «NME», – доверительно сообщает мне Эд. – Они напечатали эту историю с его бывшей подружкой, хотя он сразу сказал: «Это не для печати», – и ему позвонила мама и расплакалась в трубку…

Заткнись, Эд. Пожалуйста, помолчи. Мир под нами превратился в карту. В настоящую карту! Леса выглядят как «Лиственный лес» в географическом атласе. Точно такие, как их рисуют! Кто же знал?! Кто же знал, что весь мир можно изобразить на бумаге! Значит, художники не ошибались! Это так обнадеживает!

– …а когда мы приехали на MTV, у него с собой был только пластиковый пакет, а в пакете – наушники, паспорт и бутыль медовухи из дьюти-фри. Медовухи, прикинь! В смысле, кто сейчас пьет медовуху? – Эд издает изумленный смешок. – Джон ненормальный.

Окна становятся бледно-серыми. Мы влетели в полосу облаков. Облака мокрые, грязные – дождевые. Смотришь на них, и тебе начинает казаться, будто ты на время ослеп. Внутри облака как в пузыре ночи. А потом самолет поднимается еще выше – рвет пелену облаков, – и мы вдруг пробиваемся в ослепительно-яркий солнечный свет.

Это как первый прилив адреналинового возбуждения, в котором я утонула, как в черных водах, два года назад – только наоборот.

Сидя на месте 14А, в лучах солнца, я окунаюсь в волну чистейшей безудержной радости. Невероятное ощущение. Такого со мной еще не было. Никогда. У меня кружится голова от одной только мысли: над облаками всегда светит солнце. Всегда. Каждый день на Земле – каждый прожитый мной день – был втайне ясным и солнечным. Даже когда в Вулверхэмптоне серо и тухло и дождь идет с утра до ночи, когда низкие облака давят на землю и вода пенится в мутных лужах и бурлит в сточных канавах, – наверху всегда солнечно.

Кажется, я сейчас ворвалась сломя голову, на скорости 600 миль в час, в самую красивую метафору моей жизни: если подняться высоко в небо, если пробиться сквозь пелену облаков, там, наверху, будет лето, бесконечное лето.

Я обещаю себе, что теперь до конца жизни буду помнить об этом. Вспоминать постоянно, хотя бы раз в день.

Мы приземляемся в Дублине, я еду знакомиться с Джоном Кайтом и понимаю, что опьянела от неба.