Четырьмя днями позже мне приходит письмо. Длинный плотный конверт кремового цвета. Мой адрес написан петлистым почерком серой шариковой ручкой, внутри – кассета, подписанная той же ручкой: «Гонзо Генсбур». Я в жизни не видела ручку с серыми чернилами. Где вообще продаются такие ручки? Где их берут? Я включаю кассету и читаю письмо.
«Привет, Герцогиня». Это самые лучшие слова на свете. Мое первое и единственное крещение. «Привет, Герцогиня».
Джон записал мне на кассету «Историю Мелоди Нельсон» Генсбура. Невероятная музыка. Умопомрачительно, невыносимо сексуальная. Темная, притягательная, восхитительная. Как будущее, которого я до жути боюсь и в то же время стремлюсь к нему безоглядно. Вкупе с письмом она взрывает мой детский мозг, и я вдруг разражаюсь слезами.
Я рыдала, наверное, не менее получаса. Слезы были как дождь, как внезапно начавшийся ливень – неудержимый, неистовый, – но когда он стихает, в небе зажигается радуга и птицы поют свои песни ликующей благодарности миру, умытому небесной влагой. Слезы радости и облегчения.
Я подношу письмо Джона к лицу, даже не осознавая, что делаю. Может быть, на бумаге остался едва уловимый след запаха его рук – рук, которые делают музыку. Рук, играющих на гитаре. Я не знаю, почему, но его руки разбивают мне сердце.
Господи, спасибо тебе, спасибо, спасибо, думаю я про себя. Я не умру, не получив ни одного письма. Теперь и мне тоже приходят письма. Люди мне пишут. Я дружу с музыкантами, я дружу с самой музыкой. У меня есть друзья. У меня все получается. Я тоже в группе.
Следующие две-три недели были, наверное, худшими в моей жизни, потому что я вдруг обнаружила кое-что поразительное: есть люди, которые вовсе не люди, а места – целые миры. Иногда ты встречаешь кого-то, в ком тебе хочется прожить всю жизнь.
Джон Кайт – моя Нарния. Я прошла сквозь его меховую шубу и оказалась в волшебной стране, где я принцесса по имени Герцогиня, старший мастер дружеской болтовни Кэр-Паравеля. В Джоне Кайте люди разгуливают по улицам с поросятами под мышкой, и мы выходим на сцену, держась за руки, и окунаемся в яркий свет, и я летаю над крошечными географическими картами, устремляясь к великим идеям, и сплю в белых уютных ваннах, не прекращая вести разговоры даже во сне. Я хочу навсегда поселиться в Джоне Кайте – хочу незамедлительно переехать туда. Джон Кайт это лучшее место на свете. Там всегда что-нибудь происходит.
Когда рядом Джон Кайт, что-нибудь происходит всегда.
– Я тут жить не могу, – говорю я собаке, уныло и грустно. Я залезла на крышу сарая и зову Бьянку забраться ко мне. – Я здесь долго не выдержу. Здесь ничего не получится. Дом такой маленький, тесный, и ничего интересного не происходит. Вообще ничего не происходит. Здесь мне всегда будет двенадцать.
С тех пор как я взмыла в небо и увидела, как дома превращаются в спичечные коробки, все здания в Вулверхэмптоне, кажется, сделались меньше. Весь Вулверхэмптон сделался меньше. Я как Алиса в Стране чудес, когда она то растет, то уменьшается, то снова растет. У меня изменился масштаб. Я как выросла до 30 000 футов, так и осталась. Мне не пройти через крошечные дверцы. Мне снится, как я встаю в полный рост и растаптываю эти кукольные домишки, сравниваю их с землей и бегу прочь. Мне нужно мчаться в Лондон, где живет Джон Кайт, где я буду не просто Джоанной, а Герцогиней, и поселюсь в пабах.
