Замечательно, что у Батюшкова есть прекрасная небольшая элегия, которая не что иное, как очень близкий и очень удачный перевод одной строфы из четвертой песни Байронова «Чайльда Гарольда». Вот по возможности близкая передача в прозе этой строфы (CLXXVIII): «Есть удовольствие в непроходимых лесах, есть прелесть на пустынном берегу, есть общество вдали от докучных, в соседстве глубокого моря, и в ропоте волн его есть своя мелодия. Я тем не менее люблю человека, но я тем более люблю природу вследствие этих свиданий с нею, на которые я спешу, забывая все, чем бы я мог быть, или чем был прежде, для того чтобы сливаться со вселенною и чувствовать то, что я никогда не буду в состоянии выразить, но о чем, однако ж, не могу и молчать». – Вот перевод Батюшкова:
Есть наслаждение и в дикости лесов,Есть радость на приморском бреге,И есть гармония в сем говоре валов,Дробящихся в пустынном беге,Я ближнего люблю – но ты, природа-мать,Для сердца ты всего дороже!С тобой, владычица, привык я забыватьИ то, чем был, как был моложе,И то, чем ныне стал под холодом годов;Тобою в чувствах оживаю:Их выразить душа не знает стройных слов,И как молчать об них, не знаю.Козлов перевел и следующие пять строф и выдал это за собственное произведение: по крайней мере в третьем издании его сочинений не означено, откуда взято первое стихотворение во второй части «К морю», посвященное Пушкину. К довершению всего, перевод так водян, что в нем нет никаких признаков Байрона. Сравните три последние стиха первого куплета с переводом Батюшкова:
Природу я душою обнимаю,Она милей; постичь стремлюся яВес то, чему нет слов, но что таить нельзя.То ли это?..
Беспечный поэт-мечтатель, философ-эпикуреец, жрец любви, неги и наслаждения, Батюшков не только умел задумываться и грустить, но знал и диссонансы сомнения и муки отчаяния. Не находя удовлетворения в наслаждениях жизни и нося в душе страшную пустоту, он восклицал в тоске своего разочарования:
Минутны странники, мы ходим по гробам;Все дни утратами считаем;На крыльях радости летим к своим друзьям,И что ж? – их урны обнимаем!Так все здесь суетно в обители сует!Приязнь и дружество непрочно!Но где, скажи, мой друг, прямой сияет свет?Что вечно чисто, непорочно?Напрасно вопрошал я опытность вековИ Клии мрачные скрижали;Напрасно вопрошал всех мира мудрецов:Они безмолвны пребывали.Как в воздухе перо кружится здесь и там,Как в вихре тонкий прах летает,Как судно без руля стремится по волнамИ вечно пристани не знает, —Так ум мой посреди волнений погибал.Все жизни прелести затмились;Мой гений в горести светильник погашал,И музы светлые сокрылись.
