Но одно дело, когда эта потребность реализуется в художественных формах, допускающих гиперболы и метафоры, и другое дело, когда для освобождения подсознания используется форма научных или квазинаучных текстов. Это было бы не страшно в обществе, давно привыкшем, что научный и вообще печатный текст вовсе не обязательно достоверно отражает реальность. У нас ситуация иная, и благоговейное отношение к печатному слову, давно уже неадекватное, сохраняется в народе, лишь недавно это слово освоившим. А сейчас вообще ситуация уникальная: упоение самой возможностью читать тексты, разрушающие всем осточертевшие примитивные догмы, на какое-то время нейтрализовало аналитические навыки.
Но чего мы добьемся, когда количество такой радующей сердце неправды превысит некоторый безопасный предел? Созданием новых стереотипов и новых образов врага, мы подтолкнем к свойственной сталинизму структуре мышления, в которой лишь будут замещены некоторые блоки. Уже сейчас реальная угроза плюрализму исходит от искренних и активных «десталинизаторов».
Еще более тревожит все более отчетливое впечатление. что разные группировки нашей элиты отнюдь не стремятся к гласному обсуждению альтернатив дальнейшего развития страны — каждая стремится убедить массы в единственности своей концепции, каждая утверждает, что «иного не дано». И средством для этого служит не анализ, не сравнение социальных выгод и потерь, а эмоциональное воздействие. Если продолжить логику очень многих выступлений, то видно, что сами их авторы,
История дала нам уникальный шанс: в большой стране возникло общество, не раздираемое антагонистическими социальными противоречиями. Допустим, что это благо не стоит того моря крови, которое было пролито хотя и не ради этого, но
От нашего нынешнего состояния мы могли бы двинуться вперед, не имитируя опыт Бразилии, не создавая анклавов общества потребления и не подстегивая большинство населения страхом безработицы. Мы могли бы достичь довольно высокого качества жизни, удовлетворив фундаментальные потребности человека и дав ему в то же время ощущение надежности и солидарности. Нам необязательно приходить к этим ценностям через пресыщение потреблением и его отрицание.
Можно избрать и другой путь — через создание на первых порах дикого и коррумпированного советского капитализма, с легализацией владеющей капиталами мафии. Поток публикаций и выступлений, утверждающих необходимость и благотворность безработицы и заранее создающих образ ее потенциальных жертв как новую вариацию деклассированных рабочих, готовит общественное мнение к тому, чтобы избрать именно этот путь.
Но даже если этот путь считают неизбежным — не может не удивлять та радость, с которой многие публицисты пишут о якобы неизбежном при господстве рынка социальном расслоении нашего общества, априорная неприязнь к той части населения, которая опять не сумеет приспособиться к «экономическим методам хозяйствования». И.Клямкин уверен, что сталинизм порожден массами новобранцев рабочего класса, «устремившимися в индустриализирующийся город из нэповской деревни, к которой они не могли приспособиться, где были обречены на жалкое и зависимое существование». Но если так, то, призывая сейчас наше общество повторить тот же опыт с быстрым расслоением, «говорящие правду» обязаны указать, куда смогут устремиться массы новых обездоленных. Этого не говорится, как не говорится о необходимости заблаговременно создавать механизмы, хотя бы смягчающие страдания «неудачливых» — те механизмы, с помощью которых сегодня «семья цивилизованных народов» обходится без кровавых социальных бурь (или с бурями, которые можно подавить с небольшим расходом боеприпасов).
В этой нечуткости есть бесшабашность, которая не раз оборачивалась трагической ошибкой «удачливой» части России. Не дай бог повторить такую ошибку.
Есть какая-то ирония судьбы в том, что нынешний период нарастающего дефицита жизненно важной информации своим девизом имеет
