Что же им сделано для просвещения ума и сердца русского солдата?
Этому пора подвести итог, ввиду событий и обличений, устремляемых против церкви за ее нерадение о солдате, который не кладет в ранец евангелия, а таскает там “Еруслана” и “Бову”.
Серия книг, написанных и изданных при самых благоприятных условиях А. Ф. Погосским, очень велика. Одолев ее всю прежде, чем приступить к этой статье, я решаюсь думать, что большинство критиков, так единодушно и так решительно восхвалявших талант Погосского, не имели времени и терпения, чтобы прочесть от доски до доски массу плотных листов, выпущенных в солдатскую среду этим плодовитым писателем, давшим тон и камертон для солдатской литературы. Прочесть его — это большой труд, которого, как известно, бежит спешный критик современной литературы, ловящий только “общий вывод и направление”. И мы проследим только это направление и посмотрим, к какому оно может привести выводу.
Благосклонный читатель! кто бы вы ни были, — возьмите терпение пробежать со мною ряд книжек, которые я вам постараюсь представить. Если вы духовное лицо, — это вам объяснит многое, что, может быть, вас удивляло в настроении солдата, за которого теперь вас тянут к ответу; а если вы мирянин, — вы поймете, как неосновательны многие делаемые церкви укоризны, и это вам будет на пользу.
Садимся за читальный стол солдатской сборни и начинаем перебирать книжку за книжкою.
Берем по очереди, что попадет под руку.
1) “Жареный гвоздь”. Все содержание книжечки вертится на голой, нимало не покрытой бесстыжести: герой рассказа солдат поставлен на постой к молодой простодушной крестьянской женщине. Пользуясь своею плутоватостью и жалким легковерием молодой женщины, нежно любящей своего мужа, солдат приводит ее к нарушению брачной верности и очень доволен. Бесстыдная история эта рассказана с отвратительною развязностью и бесшабашным цинизмом. Оставя в стороне несчастную добрую бабу, которая была хорошею женою и обманута солдатом самым мошенническим образом, автор рисует пожилую женщину Пафнутьевну, “вдову с бесконечным потомством по милости солдат и своих физических средств” (3), и ее устами рассказывает, как солдат наутро прощался с хозяйкой.
2) “Лешев хутор” — голая чертовщина. Рассказ вроде гоголевского “Вия”, но без гоголевского таланта.
3) “Чему быть, того не миновать, или Не по носу табак”, — театральное представление, разыгрывая которое солдаты, исполняющие роли, говорят со сцены публике неудобные для печати слова (см. стр. 14, 19, 20 и 23);[42] но всего характернее это то, что должны осмелиться произносить публично другие женские лица играющего персонала; например (стр. 71), разговор двух девушек о кирасире.
Писатель прививает такую гадость не только солдатам, но и их дочерям и женам, для которых писаны эти роли. Если справедливо, что театр есть школа нравов, то чему может научить такая школа, с такими уроками?
4) “Анчутка беспятый”, “Наум сорокодум”, “Собачий застрельщик” и “Медвежья наука”, — четыре произведения в одной книжке и в одном роде.
5) “Злодей и Петька”, еще развязнее. Тут прямо ругаются по-русски…
6) “Отставное счастье” и “Два кольца”.
7) “Господин колодник”.
8) “Подосиновики”. — Солдат приходит в отставку домой к жене, которой не видал много лет, и, застав у нее кучу рыжих детей, находит, что это так надо быть, — что это грибки-“подосиновики”.
9) “Чертовщина”, “Путешествие на луну”, “Мудрый судья”. В первом рассказе изображен добрый солдат, который, стоя у молодой хозяйки, слышал, как ее ночью “домовой душил”, — домовой этот был его однополчанин “унтер-офицер”. Второй — о кузнеце, который, приняв к себе издалека хозяйку, “ахтительную красавицу, и с той поры даже с Феклистихой не водился”. Но жена у него “сбежала с Оською Комолым”, а в это время в село пришли солдаты, и “солдат Яшка спознался с старухою”. В третьем рассказе автор касается высших сфер общества — и выводит напоказ солдатам полковых дам, которые представлены невесть какою гадостью.
10) “Всем шильям шило”, рассказ, в котором видим еще другую сторону автора. Тут девка Зайчиха, нарожавшая себе детей неведомо от кого, держит их, как зверят, в пещере и пьет с горя, а когда приходит к ним, то ведет такие речи (44–45): “А нема ж на вас погибели!” — “А бо-дай вас трясца замордовала, бесенята проклятые!” На 46-й: “Щоб тоби хвороба! Бо-дай ты вспухла! Сто вам чортыв!” (47) “Пиячка непотребная; видьма бесстыжая!” и т. д. Если не сальность — то хоть грубость.
11) “Суходольщина” — знакомит нас опять еще с одною стороною направления Погосского: тут есть, так сказать, “тенденция”. Крестьянский мальчик Леша, взятый в лакейскую, в Петербурге, в течение двух лет кое-чему поучился и стал такой, что и студенты, собиравшиеся у его господина, заспорив о чем-нибудь, обращались к этому мальчишке, говоря: “Ну вот посторонний человек: ну говори, как ты об этом думаешь?”
Бедные студенты!
