Перед “Нашим временем” и его непреоборимыми доводами г. Лонгинов должен был спасовать; однако ж он, хотя и разбитый, говорить не перестал и, кидаясь из стороны в сторону, никак не хотел признать себя побежденным. Самый верный и самый решительный удар нанесен был г. Лонгинову в той же “Современной летописи Русского вестника” г. Бекетовым, мировым посредником того участка, где находится сызранское имение г. Лонгинова. Г. Бекетов доказал нашему сызранскому помещику, что ему следует плакаться не на крестьян, а на самого себя; что крестьяне работали, как следует, по крайней мере, в большей части случаев, но что виною всему было дурное управление, неумение распорядиться рабочими силами, неподготовленность помещика к совершившемуся событию освобождения, незаготовление ржи на семена, дальность барщинных работ от деревень и прочее, а потом уже вообще дурной урожай и мокропогодье. Затем г. Бекетов вразумлял г. сызранского помещика наглядным расчетом, что с освобождением крестьян и с переходом их от барщины на оброк он не только не сделается разоренным, по милости правительства, помещиком, но что вместо 9000 руб. годового дохода он должен получить, по крайней мере, в год 11480 руб. с<еребром> доходов, если не будет сидеть, склавши руки, а станет хозяйственно распоряжаться своими средствами.
Как не смолчал г. Лонгинов перед логическими доводами “Нашего времени”, так не смолчал он перед неотразимыми доказательствами г. Бекетова. Он и тут отписался и, ослабивши несколько прежний болезненный тон речи, кончает свою отписку обещанием напечатать со временем дальнейший ход дела, который, говорит он, по всей вероятности, будет для меня благоприятен. Однако ж из слов г. Лонгинова, что такой способ решения дела он не считает выгодным для всех, следует, кажется, полагать, что убеждения его о разорении множества помещиков все-таки тверды, как гранит питерлакских ломок.
Пока мы здесь, в Петербурге, с гранитным терпением готовимся к преобразованиям по части намордников, француз Фурнье начал уже действовать в Одессе с полною энергией и ловить безвозбранно всех одесских собак за безнамордничество. “Одесский вестник” сказывает, что он уже подпустил воинскую хитрость, или, правильнее сказать, маленькую fictio juris,[86] и, не придираясь к намордничеству, взимает акциз в 3 рубли серебром за бляху к собачьему ошейнику, в гранитной уверенности, что если собака с такой бляхой кого и укусит, то это будет почти равносильно лаю из-под намордника (№ 70-й “Одесского вестника”). Дело хорошее, и бляхи, если ими не злоупотребляют как-нибудь нахально, а все-таки видно, что Одесса шибко идет вперед в наружном украшении и во внутреннем преуспеянии. Про Новороссийский университет читатели наши уже знают; но дело еще в том, что Одесса приняла серьезные меры к устройству у себя превосходной мостовой и к проложению водопроводов, тогда как в Петербурге не краснеющие ни от чего люди допустили с водопроводом такое странное фиаско, за которое они в другом месте, вероятно, так дешево не разделались бы. Наконец, Одесса задумалась о городском освещении и, мало того, публикует в своих газетах правительственные оштрафования за надувательство: за один раз там оштрафованы и еврейские резники за нечистоплотность мясных лавок, и православные мясники, всего шесть человек, за надувание баранов для придания им лучшего вида. Евреев полиция оштрафовала по рублю с брата, а русских специалистов по пяти рублей с<еребром> с персоны. Совершенно дельно и правосудно, — но, того и гляди, кто-нибудь поднимет журнальные вопли о пристрастии и преднамеренном унижении православных христиан пред евреями, многим еще у нас страшно ненавистными.
Александра Николаевна Гладкая, принявшая на себя, как уже известно нашим читателям, труд съездить за границу, вошла со многими землевладельцами нашими в соглашение касательно снабжения их, за очень недорогую цену, живыми рабочими силами прямехонько из самых просвещенных стран западной Европы. Кто-то в газетах подтрунивал над подвигоположничеством почтенной помещицы; чуть ли не намекал на крыловскую басню о синице, сбиравшейся зажечь море, по крайней мере, иронически указывал на то обстоятельство, что г-жа Гладкая с ранней весны все только сбирается за море и только все входит в сношенье с владельцами, желающими выписать себе иностранных рабочих, но мы на эти насмешливые выходки не обращали никакого внимания. Но вот, наконец, сама г-жа Гладкая печатает в № 70-м, от 28-го июня, “Одесского вестника” следующее объявление:
“Александра Николаевна Гладкая, известная уже читателям “Одесского вестника” по неоднократным ее корреспонденциям и предполагавшая выехать за границу 20-го мая, для окончания начатого ею дела о найме рабочих, встретила в исполнении своего предположения неожиданное препятствие, устранение которого зависит от отзыва на телеграфическую депешу, посланную ею в С.-Петербург. О последующем она обязывается известить своих доверителей.
А. Гладкая
1-го июня”
