С этих пор настали сплошные и перекрестные распри мелкого, но докучливого и раздражающего характера. Пошли жалобы митрополиту Кириллу, ябеды, клеветы и такие писания, что “дедушке Кириллу” в Австрии пришло совсем не в мочь от московских шпыняний. Он совсем не знал, в какой ему угол кидаться от одних “поносных писем”, и, наконец, даже ударился под женский покров Прасковьи Алексеевны, прося ее действовать в Москве на “московских мироносиц”, чтобы унять как-нибудь слегка и распрю, и письма “очень ругательные, что и читать невозможно”.
Из бумаг этой достославной эпохи видно, что и в среде окружников не все писали так, как писал составитель окружного послания Ларион Егорович, строгой логике и краткой глубине критических взглядов которого нельзя не отдать должной чести. Но и здесь, в окружнической среде, были писатели, исполненные духа буя и слов хулительных. Эти сочинители всячески старались превосходить друг друга в дерзостях, которыми немало унижали правоту своей партии и низводили свое положение в вопросе до степени гадкой перебранки. “Не спасет тебя ни митра, ни омофор, — писал один из таких окружников своему митрополиту, — у тебя сатана гнездо свил внутри, а прочее и писать совестно…”
Началась грязная, мужичья свалка, от которой еще год тому назад уже можно было ожидать всякой гадости, бываемой на мужичьих перебранках. Можно было ждать и не относящихся к делу покоров, и выкапыванья всякого старья, и подкопов, и подвохов, и задорных обносов, и бесцеремонных клевет, и доносов, и всего, что создало на Руси пословицу: “Мир зинет, и правда сгинет”.
Чего можно было ожидать, то и сталось.
Более правые и достойные всего сочувствия здравомыслящих людей окружники теперь не оставляли в покое раздорников и не хотели выжидать ничего ни от времени, ни от обстоятельств. Во всех последующих деяниях этой партии умного и талантливого Лариона Егорова уже не видно, а выступают другие действователи. Окружники как бы спешат не уступить враждебной им партии раздорников в сеянии смуты и ковов и даже с их стороны начинается в сем искусстве некое соревнование с раздорными. Им было мало, что они имели своего старого Антония (Шутова), что за ними оставались общее сочувствие и правда, которая рано или поздно должна победить и властвовать, им непременно понадобилось во что бы то ни стало вырвать землю из-под ног своих врагов. За это дело — “доезжать раздорников” взялись некоторые люди, для коих успех дела и торжество истины значили гораздо менее, чем торжество их личных маленьких забот и страстишек, и они распочали “гнуть не паривши” и если все сломится, то тоже, разумеется, тужить много не будут. Им лишь бы потешить обычай, а там все равно, — что второй московский архиерей Антоний Гуслицкий, или муравлевский, — сам по себе не большая спица в колеснице, это, конечно, не секрет ни для кого в Москве. Взаправду, что это в самом деле за епископ, которого Митрофан Артамоныч держит, как “своего Антония”, и не пускает его из дома? С кем тут ведаться и бороться могучим и сильным людям, каких немало среди московских окружников и на которых, разумеется, всемерно рассчитывали нетерпеливые вожди нового волнения в московской общине? Считаться с “муравлевским” Антонием — это окружническим большакам рук марать не на чем. Надо было рубить лес с вершины горы. Чтобы ослаблять силу раздорнической партии в общине, надо было браться за общественных верховодцев той стороны: самого Митрофана Артамоновича достать было нечем и неудобно, но на дороге к нему стоял и стоит единомышленный Муравьеву купец Евсей Егорович Бочин. Этот после выхода из попечительской должности купца Досужева в настоящее время в одном своем лице сосредоточивает попечительскую власть над рогожским богаделенным домом и кладбищем, что очевидно не может быть ни приятно, ни угодно партии подписавших окружное послание.
И справедливость, и желание успеха такому доброму движению, какое вызывалось окружным посланием, все заставляет принять в этом случае сторону окружников. В самом деле, в руках попечителей (которые до сих пор распоряжаются бесконтрольно) сосредоточено очень много и силы, и власти для того, чтобы влиять на темную и страшную своею численностию массу народа. Окружники совершенно справедливо находили, что попечитель из раздорнической партии для них небезопасен. Он всегда имеет тысячи средств, состоя в этой должности, привлекать народ на сторону раздорническую и тем подготовлять окружникам мало-помалу в недалеком будущем, в критическую минуту, поражение наголову.
Окружников решительно нельзя упрекнуть, чтобы такие опасения их были неуместны и чтобы предусмотрительные заботы их о предупреждении и устранении усиления раздорников в общине были напрасны, но, к искреннему сожалению, московские окружники нынешний раз взялись за дело чересчур уже грубым и нескладным манером, и нет ничего мудреного, что на сей — по крайней мере — раз они едва ли выиграют свою справу.
Вот тот нехитрый способ, которым окружники заварили нынешнюю крутую кашу.
