Несколько критических статей о свежей русской и переводной литературе из журнала Дм. Быкова «Что читать» 2008–2009 гг., тематические обзоры и нелицеприятные рассуждения о состоянии современной русской фантастики.
Российские издатели сделали свои ставки на тотализаторе американских политических бегов. Ультраконсервативная группа «АСТ» приобрела права на книгу воспоминаний сенатора Джона Маккейна, а прогрессистская «Азбука» выпустила книгу Барака Обамы «Дерзость надежды». Результат известен. Главный редактор «Что читать» ознакомился с литературным творчеством новоиспеченного президента и разоблачил в нем опасного постмодерниста.
Американский стандарт политической автобиографии хорошо изучен: первое столкновение с несправедливостью в раннем детстве и желание посвятить остаток жизни борьбе с нею; история простого избирателя, попросившего о помощи («потому что все остальные политики продажны, мистер, а вам я верю»); краткое описание конкретных благих дел, облегчающих жизнь тем, кто верит в мистера; трогательная история о родителях; трогательная история о детях. Книга Барака Обамы «Дерзость надежды» соответствует этому шаблону с избыточной, издевательской полнотой и наводит на мысль — вполне здравую, кстати, — что является пародией на традиционную предвыборную автобиографию. Сначала я в этом сомневался, но скоро убедился: он действительно стебается. «Дерзость надежды» прежде всего — очень смешная книга. Особенно хорошо, когда он, только что пробив в Конгрессе трудный законопроект, звонит жене и рассказывает, какое великое дело провернул и какие из этого проистекут грандиозные последствия, — а она ему говорит: мне немного некогда, милый, но я обнаружила муравьев в ванной, так уж ты купи, пожалуйста, ловушки.
— Ловушки для муравьев?
— Да. Люблю, бегу.
И он кладет трубку и думает: интересно, черт побери, Маккейн покупает ловушки для муравьев?
Обама с самого начала нацелился ломать стандарт американского политика. Я не встречал ни одной американской политической биографии (разве что написанной постфактум, когда персонаж давно ушел на покой), в которой бы герой честно признавался: соперник меня дико раздражал, иногда хотелось его треснуть! А Обама, рассказывая о выборах 2001 года, когда он триумфально прошел в Сенат, упоминает о сопернике, тоже черном, и говорит: он выводил меня из себя, я глупо пытался возражать ему во время дебатов, я не мог удержать себя в руках, меня вообще от злости мутило! Нормальный американский политик никогда не признается, что его раздражали идиотские письма от избирателей с претензиями по поводу каждого слова, каждой неосторожной шутки. Обама признается — и парирует претензии избирателей весьма остроумно. Ни один нормальный политик, даже выросший в неполной семье, не станет нахваливать ее неполноту — а Обама пишет, что ему было отлично и с отчимом, и с бабкой и дедом с материнской стороны, и что он горячо одобряет жизнь матери, которая искала идеал и потому не остановилась на одном браке. Вообще всю жизнь искала — и делала только то, что ей интересно. Так и надо, и я так буду, заверяет он. Трудно представить американского — и российского, и любого другого — политика, который отважился бы выступить против культа меньшинств, но Обама настаивает, что пора вернуться к здравым ценностям большинства. И виртуальная экономика ему не нравится, и он не боится даже сказать, что в Штатах должно быть больше инженеров, чем юристов! Конец света, читатель!
Когда нация в кризисе, ей нужен великий инновационный проект: таким во время хрущевского продовольственного (да чего там, и политического) кризиса стал космос. Обама — инновационный проект кризисной Америки: негатив традиционного президента. Он вызывающе неполиткорректен и не боится сказать то, о чем думают все: например, что Америка радикально отступила от своих фундаментальных ценностей, что жить там хорошо только богатым, что система здравоохранения не годится ни к черту, что лицемерие стало нормой не только в Конгрессе, но и в прессе… И это не популизм, как уверяют многие наши эксперты: популизм — прежде всего в интонации. В наглости, агрессии, бездоказательности — во всем, что слишком часто применялось против Обамы, но так и не стало его второй натурой. Он остается корректным чикагским преподавателем конституционного права. Его веселая книжка написана очень спокойно, без лозунговости, без форсирования голоса; интеллигент сочинял, короче. И эта установка на интеллигентность — не более, но и не менее — очень чувствуется: демократизму — да, хамству — нет.
