Скочили с добрых коней,Привязали к дубовым столбам,Пошли во светлы гридни;Молятся Спасову образуИ бьют челом, поклоняютсяКнязю Владимиру и княгине Апраксеевне,И на все четыре стороны;Говорил им ласковый Владимир-князь:«Гой вы еси, добры молодцы!Скажитеся, как вас по имени зовут:А по имени вам мочно место дать,По изотчеству можно пожаловати».Говорил тут Алеша Попович млад:«Меня, осударь, зовут Алешею Поповичем,Из города Ростова, старого попа соборного».Втапоры Владимир-князь обрадовался,Говорил таковы слова:«Гой еси, Алеша Попович млад!По отечеству садися в большое место, в передний уголок,В другое место богатырское,В дубову скамью против меня,В третье место, куда сам захочешь».Не садился Алеша в место большоеИ не садился в дубову скамью,Сел он со своими товарищи на полатный брус (!!??).Вдруг – о чудо! – на золотой доске двенадцать богатырей несут Тугарина Змеевича – того самого, которому так недавно Алеша отрубил голову, – несут живого и сажают на большое место.
Тут повары были догадливы:Понесли яства сахарные и питья медвяные,А питья все заморские,Стали тут пить, есть, прохлаждатися;А Тугарин Змеевич нечестно хлеба ест:По целой ковриге за щеку мечет,Те ковриги монастырские;И нечестно Тугарин питья пьет:По целой чаше охлестывает,Котора чаша в полтретья ведра.И говорил втапоры Алеша Попович млад:«Гой еси ты, ласковый сударь, Владимир-князь!Что у тебя за болван пришел,Что за дурак неотесаной?Нечестно у князя за столом сидит,Ко княгине, он, собака, руки в пазуху кладет,Целует во уста сахарные,Тебе князю насмехается».Далее Алеша говорит, что у его отца была скверная{128} собака, которая подавилась костью и которую он, взявши за хвост, под гору махнул: «От меня Тугарину то же будет».
Тугарин почернел, как осенняя ночь,Алеша Попович стал, как светел месяц.Начавши рушить лебедь белую, княгиня обрезала себе рученьку левую,
Завернула рукавцом, под стол опустила,Говорила таково слово:«Гой вы еси, княгини, боярыни!Либо мне резать лебедь белую,Либо смотреть на мил живот,На молода Тугарина Змеевича».Тугарин схватил лебедь белую, да разом ее за щеку, да еще ковригу монастырскую. Алеша опять повторяет свое воззвание к Владимиру теми же словами; только, вместо собаки, говорит о коровище старой, которая, забившись в поварню, выпила чан браги пресныя и от того лопнула и которую он, Алеша, за хвост да под гору: «От меня Тугарину то же будет». Потемнев, как осенняя ночь, Тугарин бросил в Алешу чингалищем булатным, но Попович «на то-то верток был», и Тугарин не попал в него. Еким спрашивает Алешу: сам ли он бросит в Тугарина али ему велит? Алеша сказал, что он завтра сам с ним переведается, под великий заклад – не о сте рублях, не о тысяче, а о своей буйной голове. Князья и бояре скочили на резвы ноги, и все за Тугарина поруки держат: князья кладут по сту рублев, бояре по пятидесяти, крестьяне (?) по пяти рублев, а случившиеся тут гости купеческие подписывают под Тугарина три корабля свои с товарами заморскими, которы стоят на быстром Днепре; а за Алешу подписывал владыка черниговский.
