— Что это он у вас прикрученный сидит, будто на электрическом стуле? — удивился князь, когда вошли в комнату для допросов. — Слыхали про новейшее американское изобретение? Вот сюда и сюда (он ткнул сидящему в запястье и затылок) подсоединяют электроды и пропускают ток. Просто и эффективно.
— Пугать изволите? — нагло улыбнулся скованный, обнажив щербатый рот. — Напрасно. Я пыток не боюсь.
— Помилуйте, — удивился Пожарский. — Какие пытки? Мы ведь в России, а не в Китае. Велите развязать, Петр Иванович. Что за азиатчина, право.
— Отчаянный субъект, — предупредил Бурляев. — Может броситься.
Князь пожал плечами:
— Нас тут шестеро, и все исключительно крепкой комплекции. Пускай бросается.
Пока отцепляли ремешки, петербуржец с любопытством рассматривал пойманного террориста. И вдруг с чувством сказал:
— Боже мой, Николай Иосифович, вы даже не представляете, до чего я рад вас видеть. Познакомьтесь, господа. Перед вами Николай Селезнев собственной персоной, неустрашимый герой революции. Тот самый, что прошлым летом застрелил полковника фон Бока, а потом с пальбой и взрывами сбежал из тюремной кареты. Я его из вашего описания сразу опознал. Схватил досье — и в дорогу. Ради милого дружка шестьсот верст не околица.
Трудно сказать, на кого это заявление подействовало сильнее — на ошеломленных москвичей или на арестанта, застывшего с преглупой миной на лице: губы еще раздвинуты в улыбке, а брови уже поползли вверх.
— А я — полковник Пожарский, вице-директор Департамента полиции. Раз вы, Николай Иосифович, нынче в Боевой Группе, то мы с вами уже встречались, на Аптекарском острове. Незабываемая была встреча.
И, не снижая темпа, энергично продолжил:
— Вас, душа моя, мне сам Бог послал. Я уж думал в отставку, а тут вы сами припожаловали. Так бы и расцеловал.
Он даже сделал к арестанту некое движение, будто и в самом деле намеревался его облобызать, и бесстрашный террорист поневоле вжался в спинку стула.
— Я пока в поезде ехал, статейку сочинил, — доверительно сообщил ему стремительный флигель-адъютант и вынул из портфеля исписанный листок. — Называется «Конец БГ близок». Подзаголовок — «Триумф Департамента полиции». Послушайте-ка:
Задержанный, которого, оказывается, звали Николаем Иосифовичем Селезневым, ухмыльнулся:
— Чего уж непонятного. Угрожаете скомпрометировать меня перед товарищами?
— И это для вас будет пострашнее виселицы, — уверил его князь. — Ни в тюрьме, ни на каторге никто из политических вам руки не подаст. Зачем государству вас казнить, брать лишний грех на душу. Сами в петлю полезете.
— Ничего, не полезу. Мне веры побольше, чем вам. Приемчики Охранки моим товарищам известны.
Пожарский спорить не стал:
— Оно конечно, кто же поверит, что безупречный герой террора сломался и все выдал. Психологически недостоверно, я понимаю. Только вот… Господи, где же они… — он порылся в своем желтом портфеле и извлек оттуда стопку небольших прямоугольных карточек. — Вот. А я уж испугался, думал, в спешке на столе оставил. Только вот, говорю, безупречный ли. Я знаю, у вас в партии нравы строгие. Вам бы лучше к анархистам, Николай Иосифович, у них оно того, поживее. Особенно с вашим пытливым характером. Полюбуйтесь-ка, господа, на эти фотографические снимки. Сделаны через потайное отверстие в одном порочнейшем заведении на Лиговке. Это вот наш Николай Иосифович, его тут сзади видать. А с ним — Любочка, одиннадцатилетнее дитя. То есть, конечно, дитя разве что в смысле возраста и телесного сложения, а по опыту и привычкам совсем даже не дитя. Но если ее биографию не знать, смотрится чудовищно. Вот, Петр Иванович, на эту посмотрите. Здесь и Николая Иосифовича хорошо видно.
Полицейские сгрудились вокруг Пожарского, с интересом рассматривая снимки.
— Взгляните, Эраст Петрович, какая гадость! — возмущенно воскликнул Смольянинов, протягивая Эрасту Петровичу одну из фотографий.
Фандорин мельком взглянул и ничего не сказал.
Арестант сидел бледный, нервно кусая губы.
