Тут Грин вспомнил: в переулке, что выводил к скверу, была какая-то канава, а по краям — наскоро сколоченная изгородь. Вот оно что.
Он выбрался из ямы. В переулке было пусто, но из сквера доносился гул множества голосов.
Прижался к стене дома, выглянул.
Люди в штатском сволакивали тела на аллею. Грин увидел, как двое филеров тащат за ноги какого-то полицейского и не сразу понял, кто это, потому что полы завернувшейся шинели прикрывали убитому лицо. Из-за отворота выпала пухлая книжка в знакомом переплете. «Граф Монте-Кристо». Емеля взял с собой на акцию — боялся, вдруг не доведется вернуться на квартиру, и он не узнает, отомстил граф иудам или нет.
— Чего это, а? — раздался сзади напуганный голос.
Из подворотни высовывался дворник. В фартуке, с бляхой.
Посмотрел на засыпанного снегом человека с остановившимися глазами и виновато пояснил:
— Я ничего, сижу, не высовываюсь, как велено. Это вы кого, а? Хитровских? Или бонбистов?
— Бомбистов, — ответил Грин и быстро пошел по переулку.
Времени было совсем мало.
— Уходим, — сказал он открывшей дверь Игле. — Быстрее.
Она побледнела, но ни о чем спрашивать не стала — сразу кинулась обуваться.
Грин взял два револьвера, патроны, банку с гремучей смесью и несколько взрывателей. Готовые корпуса пришлось оставить.
Только когда спустились на улицу и благополучно свернули за угол, стало ясно, что квартира не обложена. Видно, полиция была уверена, что БГ сама придет в капкан, и решила воздержаться от наружного наблюдения, чтобы ненароком себя не выдать.
— Куда? — спросил Грин. — В гостиницу нельзя. Будут искать.
Поколебавшись, Игла сказала:
— Ко мне. Только… Ладно, сам увидишь.
Извозчику велела везти на Пречистенку, к дому графа Добринского.
Пока ехали, Грин вполголоса рассказал, что произошло в Брюсовском. Лицо у Иглы было неподвижное, но по щекам одна за другой катились слезы.
Сани остановились у старинных чугунных ворот, украшенных короной. За оградой виднелся двор и большой трехэтажный дворец, когда-то, наверное, пышный и нарядный, а ныне облупившийся и явно заброшенный.
— Там никто не живет, двери заколочены, — словно оправдываясь, объяснила Игла. — Как отец умер, я всех слуг отпустила. А продать его нельзя. Отец завещал дом моему сыну. Если будет. А если не будет, то после моей смерти — управе Георгиевского ордена…
Значит, про невесту Фокусника говорили правду, что графская дочь, рассеянно подумал Грин, чей мозг потихоньку начинал подбираться к главному.
Игла повела его мимо запертых ворот, вдоль решетки к маленькой пристройке с мезонином, выходившей крыльцом прямо на улицу.
— Здесь когда-то семейный лекарь жил, — сказала Игла. — А теперь я. Одна.
Но он уже не слушал.
Не глядя по сторонам прошел за ней через какую-то комнату, даже не посмотрев по сторонам. Сел в кресло.
— Что же теперь делать? — спросила Игла.
— Мне нужно подумать, — ровным голосом ответил Грин.
— А можно я посижу рядом? Я не буду мешать…
Но она мешала. Ее мягкий, бирюзовый взгляд не давал мысли организоваться, в голову лезло второстепенное и вовсе ненужное.
Усилием воли Грин заставил себя не сбиваться с прямой линии, сосредоточиться на насущной задаче.
Насущная задача называлась ТГ. Кроме Грина решить ее было некому.
Чем же он располагал?
Только хорошо тренированной памятью.
К ней и следовало обратиться.
Всего ТГ прислал восемь писем.
Первое — про екатериноградского губернатора Богданова. Поступило вскоре после неудачного покушения на Храпова, 23 сентября минувшего года. Невесть откуда появилось на обеденном столе конспиративной квартиры на Фонтанке. Напечатано на машине «ундервуд».
Второе — про жандармского генерала Селиванова. Само собой обнаружилось в кармане Гринова пальто 1 декабря минувшего года. Дело было на партийной «свадьбе». Пишущая машина — снова «ундервуд».
Третье — про Пожарского и неведомого «важного агента», который оказался членом заграничного ЦК Стасовым. Нашлось на полу в прихожей квартиры на Васильевском 15 января. Пишущая машина та же.
Четвертое — про Храпова. На колпинской даче. Емеля подобрал записку, обернутую камнем, под открытой форточкой. Это было 16 февраля. ТГ опять воспользовался «ундервудом».
Итак, первые четыре письма были получены в Петербурге, причем между первым и последним миновало почти пять месяцев.
В Москве же ТГ залихорадило: за четыре дня — четыре послания.
Пятое — про предательство Рахмета и про то, что Сверчинский ночью будет на Николаевском вокзале. Пришло во вторник, 19-го. Опять, как со «свадьбой», загадочным образом оказалось в кармане висящего пальто. Машина сменилась, теперь это был «ремингтон № 5». Очевидно, «ундервуд» остался в Питере.
Шестое — про полицейскую блокаду у железнодорожных пакгаузов и про новую квартиру. Это было в среду, 20-го. Письмо принес Матвей, кто-то незаметно подсунул ему конверт в карман тулупа. Напечатано на «ремингтоне».
Седьмое — про Петросовские бани. Брошено в почтовую щель 21 февраля. «Ремингтон».
Последнее, восьмое, заманивающее в ловушку, поступило тем же образом. Было это вчера, в пятницу. Машина — «ремингтон».
Что же из всего этого следует?
