Хорват слушал его речь с болью в сердце. Ему теперь не оставалось ничего другого, как помогать осуществлению предпринятого Симоном дела. Ведь речь шла об интересах рабочих. Если бы он работал не так плохо и послушался бы Фаркаша, партийная жизнь на фабрике пошла бы иначе. Теперь он понял, что только решение конкретных задач дает конкретные результаты. Он попытался успокоить себя. «Ничего, зато это меня кое-чему научит». Потом подумал: «Но до каких же пор я буду учиться в ущерб делу партии?» Его мучила совесть, в душе он считал, что, вероятно, напрасно его поставили во главе партийной организации фабрики. Возможно, кто-нибудь другой принес бы гораздо больше пользы.
Аплодисменты заставили его вздрогнуть. Он зааплодировал вместе со всеми.
Через три месяца, в день, когда рабочим раздавали полотно, Симон назначил открытое собрание членов социал-демократической партии. Никогда в большом зале не собиралось еще столько рабочих. Тысячи людей с пакетами полотна под мышкой криками приветствовали Симона, доктора Молнара, Типея, секретаря Объединения социалистической молодежи фабрики, а те, опьяненные успехом, целовались на сцене и выкрикивали лозунги на трех языках: румынском, венгерском и немецком.
Хорват, сидя в помещении фабричного комитета, Слышал, словно сквозь сон, как скандировали имя Симона: «Си-мон! Си-мон!..» Он попытался подумать о Симоне со злостью, но это ему не удалось. Радость, что рабочие довольны, даже вызвала у него улыбку, ведь это было важнее всего.
Он тоже взял свой пакет с полотном и отправился домой. По дороге, у самых ворот, его чуть было не задавила машина. В последнюю минуту ему удалось отскочить в сторону. Он яростно выругался. Машина проехала еще несколько метров и остановилась. Хорвату захотелось подойти к шоферу и стукнуть его как следует. В эту минуту дверца машины открылась, и за рулем он увидел улыбающееся лицо барона.
— А, это вы, господин Хорват… Простите, пожалуйста… Я так задумался, что…
— Ничего, — пробормотал Хорват. — Советую вам Бее же в следующий раз быть осторожнее…
Барон вышел из машины и подошел к Хорвату:
— Я вижу, вы нагружены… Если хотите, я могу подвезти вас… — Хорват нахмурился, но барон не дал ему и рта раскрыть. — Честное слово, с великим удовольствием… Прошу вас. — Он широко распахнул дверку машины.
— Благодарю, господин барон, вы очень любезны… Но я предпочитаю пройтись пешком. Вы знаете, я ведь стараюсь похудеть.
Когда стало официально известно, что англичане не пришлют заказанные Вольманом станки, вся партийная организация уезда пришла в движение. Приехало даже несколько инструкторов Центрального Комитета, а также представители министерства внутренних дел и ревизоры Национального банка. Но сделать уже ничего нельзя было. Деньги находились в Англии, предприятие, которое должно было поставить станки, объяснило невыполнение заказа наличием долгов и кредитов, выданных еще до войны, и нарушением некоторых статей договора. В действиях барона ничего предосудительного обнаружить не сумели, хотя все были убеждены, что он совершил крупное мошенничество. Вольман, казалось, сам был подавлен потерей весьма крупной суммы и обманом; несколько дней он не выходил из дома. Всеми делами заправлял Прекуп, ему пришлось отражать натиск рабочих. Подробных сведений у них не было, но они все-таки достаточно хорошо знали, что барон переправил за пределы страны сказочную сумму, заработанную их горбом. Бэрбуц, когда его допрашивали, сваливал всю вину на Хорвата. Он утверждал, что именно Хорват настаивал на покупке станков в Англии, что говорил с ним об этом Хорват мимоходом, где-то на улице. Редакции местных газет во главе с «Патриотул» ругали барона, при этом самым язвительным из журналистов оказался как раз Хырцэу. Он всегда был лучше всех информирован, мог сообщить ряд подробностей, но ничего конкретного, за что могли бы ухватиться государственные органы.
Скандал достиг таких размеров, что по всей стране началась кампания за увеличение продукции, причем была поставлена цель: уровень тридцать восьмого года. Хорват на заседаниях партийного бюро фабрики ставил на обсуждение все предложения, которые могли помочь достигнуть этой цели. На одном из таких заседаний кто-то поднял вопрос о прядильных стайках, которые лежали без дела на складе фабрики. Станки, о которых шла речь, были демонтированы, когда Вольман привез из Германии оборудование для- целого цеха. Тогда возникли некоторые затруднения со строительством новых корпусов, так что пришлось просто поставить новые станки на место старых, а те убрать на склад. Хорват предложил создать комиссию, которая проверила бы эти станки и представила отчет об их годности.
На одном из заседаний фабричного комитета Хорват заговорил об этом с Симоном. Тот посмотрел на него недоверчиво:
— Ты, говоришь, восемьдесят разобранных станков? Не верю. Насколько мне известно, там валяются какие-то отработавшие свое, никуда негодные части.
