Он снял телефонную трубку, вызвал инженера, потом закрыл глаза. Начинала болеть голова.
Честь имею приветствовать вас, господин барон.
— Садитесь, господин Прекуп. О чем хочет говорить со мной профсоюз?
Прекуп сел на кончик кресла, но потихоньку, незаметно устроился удобнее, откинулся на спинку. Он провел рукой по редким черным волосам.
— О яслях.
— Что мы должны делать?
— Надо будет ассигновать те деньги…
— Все?
— Нет, — ответил Прекуп, — не все. Они опять хотят монтировать станки, которые лежат на складе. Разобранные станки, вы знаете.
— Как не знать… я отклонял это предложение три или четыре раза.
— Да. Но на заседании комитета опять подняли этот вопрос.
— А вы что об этом думаете?
— Сказать по правде, еще не успел подумать. Но, во всяком случае, считаю, что это нам обойдется недорого. По моим подсчетам, они оправдают себя самое большее в два года.
— В два года?
— Приблизительно. Может быть, в полтора.
— А нельзя было снять этот вопрос с повестки дня?
— Пробовали, но, насколько мне известно, Хорват уперся как осел.
— Опять этот Хорват. — Барон нервно сжал пальцы, потом овладел собой. — Что еще, господин Прекуп?
— Все, господин барон. Вчера я был на тренировке. Думаю, вы сделали чудесное дело, раздобыв этого Бонихади. У него удар — что-то невероятное! Я разговаривал с Хюбнером. Он связался с «Уйпестом». Тот Третий, свободен. Может быть, послать за ним?..
— Ну да. В конце концов неплохо иметь запасного и на левом фланге. А как Перчиг?
— Я о нем ничего не слышал.
— Вы говорили с Будапештом?
— Да. Он туда еще не доехал. Боюсь, не случилось ли с ним чего-нибудь или… Но в это я не верю…
— Думаете, что он сбежал с деньгами?
— Да, я думал об этом.
— Не беспокойтесь. Это ведь не первая его поездка…
— А если с ним что-нибудь случилось?
— Арестовали?
— Да.
— Невозможно. У него великолепные связи. Его бы предупредили.
Барон взглянул на ручные часы и вздрогнул:
— А теперь пусть комитет идет ко мне.
Он наклонил голову в знак того, что кончил. Пре-куп встал и направился к двери.
— Подождите, пожалуйста, минутку, — неожиданно вспомнил что-то Вольман.
— Я слушаю.
— Знаете… уборщица, которая работает у меня…
— Да.
— Мне неприятно видеть ее… Очень неприятно…
— Понимаю. Уволить ее?
— Нет, нет…
— Перевести ее в красильню?
— Как хотите, дорогой Прекуп. Делайте, как найдете нужным.
Вольман с удовольствием потянулся в кресле. По сути дела всякая встреча с комитетом была ожесточенной борьбой, из которой он должен был выйти победителем. Иногда ему казалось, что смешно говорить о победе над такими людьми, как Хорват, Жилован или Герасим, однако спустя некоторое время он уверял себя, что это имеет очень важное значение, что это лишь часть большой, упорной и сложной борьбы на всех участках и любым оружием. Впрочем, он привык бороться. Когда он впервые понял, что любая победа добывается мучительным путем, он испугался. Это было в Париже, на конгрессе текстильщиков, в котором он участвовал как представитель Румынии. Тогда как будто все было против него. Даже имя его на пригласительном билете напечатали неправильно. Западные дельцы, старые, с громкими именами — Браун, Массон, Ле Гар, Голдбергер, И. И. Паллачос, — смотрели на него покровительственно и с некоторым недоверием. Один из них, Браун, владелец концерна «Deutsche Техtil A. G.» спросил его тогда:
— Вы, молодой человек, с Балкан?
Балканы были в их представлении далекой полуварварской страной, сборищем племен без точной национальности, незнакомым грязным Востоком.
— Да, с Балкан.
— И там, на вашей фабрике, производят и ковры? Знаете, я хотел бы сделать кое-кому сюрприз.
Тогда Эдуарду Вольману было двадцать четыре года, и он был, пожалуй, так же богат, как любой из этих людей с громкими именами. Многие из них были только акционерами, тогда как он был единоличным владельцем. И все же, когда они узнали, что он живет даже не в столице Балкан, а где-то в далеком провинциальном городке, они стали смотреть на него с состраданием. Только когда были зачитаны статистические данные, в которых значилось, что на текстильной фабрике Вольмана работает свыше шести тысяч рабочих, они удивленно вздрогнули и стали оборачиваться, отыскивая его глазами. Но Вольмана в зале уже не было. Почувствовав себя униженным, он покинул его за день до того.
Весь обратный путь он строил планы мщения. Решил вложить все свои доходы в акции текстильных трестов Запада, чтобы через несколько лет, на следующем конгрессе, предстать самым крупным акционером, своего рода некоронованным королем текстиля. Поэтому за треть акций текстильных заводов Льежа он согласился на брак с Анриеттой, дочерью Ле Гара. Она страдала эпилепсией. «Раз меня считают жителем Балкан, буду пользоваться балканскими методами». Годами он не позволял себе и дня отдыха. Работал круглые сутки. Тогда-то, рассчитав, что возмещение страхового общества превышает доход, который ему приносит спиртовой завод, он согласился на поджог и дал заводу сгореть до основания.
