Он провожал глазами сутуловатую спину жилисто-верткого гоя, так придурошно и неосмотрительно сдавшего свою суть. Уходившего в никуда. И думал: надо успеть заменить стекло в скафандре на перкалевое и сделать еще кое-что. Он продолжал думать: как восхитительно коротки и подвластны ему дистанции, которые опять начинают пофамильно распределять в этой стране ОНИ, КУТА – ГНУСЫ, дистанции от члена бюро обкома – до кумачового гроба с оркестром. Таких сколочено уже много на базе ядерных полигонов: Казахстанского и Тоцкого. И будет тысячекратно больше на Чернобыльской и Билибинской АЭС – с потаенно хитрым пунктиком в проектах. Который едва ли сумеют вовремя раскусить гойские технари.
Ядир ступил на рыхлый песок. Его щекочущая прохлада надежно приняла босые подошвы, уже изрядно истомленные склизкой зыбкостью воды. И Властелин довольно заурчал, смакуя каждый шаг по тверди.
Волоча ноги, загребая рассыпчатую роскошь песка ступнями, он расслабленно побрел в обход бархана, обросшего малахитовым вереском.
За желтушным склоном холма вдруг плеснула в глаза белёсая толчея реки, струившейся из леса. Полсотни метров кипящего водяного размаха втекали в море. Речушка зарождалсь где в сердцевине Самурского бора на границе Дагестана и Азербайджана, пульсируя из сырых недр ключевыми фонтанчиками. Крепла и ширилась, вбирая в себя родники справа и слева. И разрасталась к краю бора напористо-пенным, буйным водотоком. Студеная, хрустальная прорва вымыла в земле за века омуты и заводи полтора, а то и двух метровой глубины. Разбавляла она едучую соль морской воды благодатной преснотой на километры побережья, неудержимо маня к себе тугие рыбьи косяки кутума. Обычно кутум нерестился весной. Пер он в реку литыми серебряными стаями в апреле или мае. Но раз в несколько лет случались временные аномалии. Часть громадного азеро-дагестанского стада шла на икромет и сцеживала из себя икру в нерестилища реки в конце лета, из года в год приманивая к себе хищные стаи браконьеров.
Получив сигнал о скоплении кутума у побережья, напитывались эти стаи вариантами набегов. Скворчали в черепах изощренные мозги в придумках: как обойти, просочиться сквозь рыбоохрану. Та загодя затаивалась в лесных схоронах по речным берегам. Мастерила скрадки на деревьях. Подкручивала окуляры Цейсов, бороздя побережье в устье реки сторожевыми катерами.
Напрягалось это противостояние к нересту тугой сталистой пружиной, изредка выхлестывая из себя пистолетный треск, истошные вопли двуногих подранков, рев рукопашных схваток, чадящее полыхание горящих сетей – манила жирным, золотым блеском осетровая и кутумья икра на потайных Дагестанских, Бакинских и Московских рынках.
Три дня назад НАТОвский спутник бесстрастно зафиксировал стеклянно-циклопическим оком вскипавшую от рыбьих косяков морскую бирюзу на границе Дагестана с Азербайджаном.
Ядиру доложили об этом. Вызрело решение: отметить просроченный Пейсах и 1600-летие со дня распятия Буса Белояра именно в России, на стыке Дагестана и Хазарии. Он, недавно восстановленный Гросс-директор обязан был отпраздновать это событие по велению разума. Только разума. Ибо изначально собственное сердце его, чей голос всегда холуйски пресмыкался перед разумом – давно истлело. А чужой мускульный насос, ныне гонявший кровь по столь же чужому, атлетическому телу, тупо молчал.
За несколько дней до события новый начальник его охраны Иосиф вздрючил вестью Президента Турции, а тот – штаб Турецкого флота, о частном визите Ядира на Каспий. После чего два эсминца турок нагло приперлись к границе СССР, барражируя по самой кромке ее и не отвечая на запросы штаба Краснознаменной Каспийской флотилии в Баку.
Тогда к границе, выйдя из столицы Азербайджана, лениво притерлись два ракетоносных, серо-хищных эсминца ККФ, окруженные борзой пятеркой торпедных катеров с Баиловской базы. Спустя полдня спланировала с неба и плюхнулась поплавками на воду неподалеку от катеров военная «Каталина».
Суда в угрюмом молчании утюжили приграничные воды сутки, перекипая в идиотском неведении творящегося. Паралельно прощупывала на авось советскую толщу Каспия пара противолодочных поисковиков.
Однако ничего, кроме плотной стаи каспийской нерпы, резво сквозанувшей к Самуру на полусотметровой глубине, не обнаружили.
Титановая игла Ядировой подлодки шла за тридцать узлов и сонары ее виртуозно гнали к чужим локаторам нерповую туфту.
Через сутки турки, синхронно развернувшись, убрались в Стамбул. Советские ракетоносцы, ошарашенно плюнув на ситуацию сизым дымом, торопливо ринулись в Баку: на Каспий, взбаламутив глыби, неожиданно рухнул небывалый штормяга – с дождем и градом в голубиное яйцо.
Но это было уже после визита Ядира в песчаные барханы.
…Ядир, цепляя телом за фиолетовую бахрому вереска, обошел песчанный бархан и остановился на крутом, метровом обрывчике реки.
