Евген содрогнулся: синклит из древне-родовых казачьих душ и предков Орлова – Чесменского лизнул протуберанцем всевидения его мозг, подтягивая и подключая Будхи[7] единокровного сородича к энергоинформационному безбрежью мирозданья. Оно влилось, заполнило Евгена. И малая песчинка человечьей плоти, чей разум растворился в этом океане, вдруг обрела возможность познавать все сущее – пока из прошлого и настоящего.
Евген восторженно пронизывал пласты эпох, вбирал в себя сумятицу былых событий. Его освобожденный Будхи носился, взбрыкивал ошалевшим зайчонком, который выбрался впервые из тесной черноты норы – в слепящую безграничность луга.
Скопища видений распахиваясь перед ним. Нарисовался вездесущей плотью среди разлива океанских вод Ич – Адам на Ноевом ковчеге. Виляя похотливо тощим тазом, поглаживает литые телеса хамитки – одной из жен хозяина Ковчега патриарха Ноя. И та, косясь с неутоленным вожделением на вздыбленный в промежности хитон сластолюбивого хрыча, толкает его тугим бедром к укрытию: под жаркую теснину задубевшего от соли покрывала, свисающего со шлюпки.
Метнувшись прочь с брезгливым отторжением, сознание Чукалина, прорвав века, застопорилось в иной, последующей эпохе. В очередном набеге племена Хабиру под предводительством Давида окольцевали войском Равву. Захватив чужое городище, ограбили все дочиста, а всех оставшихся в живых поочередно клали под пилы и железные молотки. Забрызганные кровью и мозгами, запихивали недобитых в обжигательные печи. И поступив так со всеми городами Аммонитскими, вернулись в Иерусалим. Чтобы затем, ведомые уже Навином Иисусом продолжить такие же забавы с народом и царями Хевронским, Иармуфским, с народом и царем Лахисским и Еглонским. Резвились до упада, с досадою кривясь на вопли за спиной, что испускал сгнивавший заживо от сифилиса и грехов своих, (как Ирод, их бывший предводитель) царь Давид: «Нет целого места в плоти моей от гнева Твоего! Нет мира в костях моих от грехов моих! Смердят и гноятся раны мои от безумия моего! Я согбен и совсем поник…ибо чресла мои полны воспалений…поспеши на помощь мне, Господи, спаситель мой!».
Не поспешил и не спас никто, ни два архонта: Энки с Энлилем, ни, тем более, Создатель, отвернувшие лики от блудосмердящего. Чья участь ничему не научила остальных.
Застывшая под сосной плоть Евгена коченела, охлаждаясь. Температура тела вплотную опускалась к предутренней двадцатиградусной прохладе: чуть различимо, тридцатью ударами в минуту срабатывало сердце, поддерживая тело в сомадхи – анабиозе.
Меж тем сознание и разум, подключившись к вечности, заворожено плыли в ней, омываясь неисчислимостью исторических панорам. Здесь, под сосной, сгущенно, замедленно текли минуты. Там, на верху – века.
Вот жжет Александрийскую библиотеку Македонский. Безжалостная хищность воина, дорвавшегося до победы, разлита на лице, искляксанном бликами пожара.
Захлестывает, погребает вздыбленное белогривье моря Атлантиду.
Крылатый, рафинадного окраса конь Пегас сопровождает и ведет под облаками KА-GIR архонта Энки – к пещере циклопа Полифема. Тибетский лама, читая мантры, скользящим осторожным шагом входит в пчелиный улей, размером с небольшую баню…улей вибрирует от слаженного мощного оркестра пчел, где каждая пчела размером с воробья, свирепо уступая заклинаньям ламы, смиряет свой рефлекс защиты. И показавшись на пороге вновь, тибетский маг сгибается от тяжести корчаги с медом, несомой перед грудью.
Возникла панорама сине-черного размаха моря под скалой. На краю скалы сгрудилась, окольцованная пулеметами, сотня офицеров: оторванные рукава под золотом погон, рванье мундиров, в прорехах рубленые, колотые раны… вместо иных лиц – избитый мясной фарш со студенистыми потеками выколотых глаз.
За пулеметами расставив кожаные ноги в галифе, смакует все происходящее ладная бабенка. Наброшена на плечи кожаная тужурка. Вдоль алебастрово белых, пухлявых, но уже изрезанных морщинами щечек кудрявится смолистая кипень волос. Кровавая нашлепка губ изогнута в восторженной младенческой улыбке. К ней на рысях подкатывается командир расстрельной кодлы:
– Дозвольте начинать, товарищ Залкинд?
Бабенка, качнувшись с пяток на носки, поднимает ручку, облитую багряно-маковой перчаткой. Кричит пронзительно, охваченная сладострастной дрожью: «За дело революции, огонь по врагам, товарищи!
Пулеметный слитный треск недолог. На краю обрыва громоздится сотня трупов и кожано-кудрявый ангелок в галифе идет к ним. Ее перчатка тычет в раны, в лица, выворачивает веки – не уцелел ли кто. Лицо стянуто судорогой омерзения: так скалится волчица, разодравшая рысенка – шибает в ноздри ненавистный чужеВИДный дух.
…От трупов, сброшенных со скалы, на мили растекается по морю кроваво-красная необозримость.
Видения, информо-сгустки чередою пропитывали мозг Евгена. Но нарастала, изводила сосущая неполноценность происходящего. Тоска копилась, разбухала, пока не оформилась в неодолимое желание: увидеть тотчас Виолетту.
