– Мер-р-за-вец, – размеренно, пока что терпеливо, подытожил Дан, – ты вешаешь лапшу на слуховые аппараты двух чекистов, старый пердун. Водяру, хлебнув для удовольствия, ты вылил в раковину. Не потрудившись даже смыть. Из штепселя ты или Чукалин вывернули штырек, чтобы обесточить телефон. Теперь ты заливаешь нам тупо и бездарно про игру Чукалина на сцене. Дерьмовый из тебя актер. А мы имеем налицо твой сговор с гос-преступником. Статья 108, до десяти лет строгого режима. Куда удрал студент?! – фальцетным хлестом опростался Дан.
– Я же сказал…
Он не успел закончить. В слежавшихся пластах многоэтажной тишины Дворца вдруг лопнули рояльные аккорды. В их хрустальную тяжесть с нахрапом врезался, пронзил надменностью сталистый голос:
– Ва… ва… ва… ва… ва-а-а-у-у-у!
Оторопело, перепугано вздрогнул Томин, будто бичом хлестнули по спине Кострова, он дернулся, спросил у Томина:
– Кто!?
Увидел: испуг птичьего препаратора сменялся отчаянным и откровенно жалким состраданием.
– Я спрашиваю: кто!? – Сквозь зубы выцедил Костров, напитываясь полетно-легким облегчением, ибо сомнений не осталось. Скосил глаза на Дана, удивился: москвич по-идиотски и не к месту цвел удовольствием, подрагивал в задавленном, нутряном смешке.
– Чукалин, – ответил Томин. Раздавленный и абсолютно трезвый. Костров, катая желваки по скулам, еще раз полоснул взглядом по Дану, по его дико-неуместной здесь ухмылке. Сказал в переговорное рыльце рации:
– Первый, я второй. Студента засекли, он еще здесь. Прошу стянуть к ДК еще одно наружное кольцо.
– Он что… не испарился из ДК? – предельно озадачился из рации Белозеров на том конце.
– Так точно. Дал знать о себе.
– Каким образом?
– Заорал на сцене под рояль.
– Хочешь сказать, сообщил всем вам о себе?
Стала доходить до старлея Кострова некая абракадабра, нахрапистая нестандартность поведения студента. Ибо дичь, которую гонит КГБ третьи сутки, должна драпать в мокрых штанах, а не вещать о себе фанфарно.
– Разрешите приступить? – нетерпеливо запросил Костров рацию.
– Работай, старший лейтенант. Наружников подброшу, сниму из оцепления Аверьяна. И заруби на носу, никакой огнестрельщины – все остальное в полном наборе. И поосторожней: имеешь дело со спецом рукопашником, который завалил самого «Бульдога». Конец связи.
Костров отключился. Взял за плечо Томина.
– Веди.
И ощутив в плече настырный, сопротивляющийся протест, дал волю вызревшему гневу: тряхнул тщедушное тельце, вкогтился пальцами в костлявую вялость старческой плоти – оповестил:
– Надумаешь вилять – угроблю. Пшел!
…Костров с тремя бойцами шагали в полутьме по лабиринту коридоров за обреченно семенящим Томиным. Дан шел бок обок с командиром. Костров скосил глаза, спросил:
– Может, поделишься, чем насмешил студент? Позубоскалим вместе.
– Он нас послал, Костров.
– Каким же образом?
– Ва… ва… ва… ва… ва-а-у-у.
– Ну и что это значит?
– До ре ми до ре-е до-о.
– Ты в каком звании?
– Я как и ты. Старлей. Устраивает?
– Эт хорошо. Могу я попросить об одолжении?
– Извольте.
– Ты б не выё... ся, Дан. Попроще можно?
– Увы, нельзя, коллега.
– Это почему?
– Специфика посыла. Он виртуозно-музыкально специфичен.
– Так растолкуй.
– Есть разные жаргоны. У нас, у особистов, один. У блатняков и зеков другой. У лабухов, образованцев – третий.
– Тот «до ре ми»… нас что, послали?
– Причем в самой паскудной тональности.
– В какой?
– В мажоре это вежливая предвариловка отлупа: «Не пойти ль вам на х…?» В миноре – сам посыл с нахрапом и агрессией: «Да пошел ты на х…». Но то, что мы услышали, апофеоз для нас, ослоподобных: «Все пошли в п…щу!» В ту самую, охальную, прокисшую у проститутки. За это у лабухов, как правило, следует битие морды.
– Ты это все откуда знаешь?
– Я бывший лабух, гитарист, коллега. Исколесил в студенчестве на гастролях с ВИА не один десяток городов, прежде чем втащили в Контору.
– Так значит нас с тобой…
– Послали. И очень далеко. Он дал понять, судя по тембру и экспрессии, что с олухами, вроде нас, ему позорно сесть даже на одном гектаре.
– И что нам остается?
– Поймать и набить морду сопляку – цвел в непонятном удовольствии Дан.
– Оказывается и с московским «психом» можно найти консенсус.
– Здесь осторожно! – надрывным фальцетом вдруг вскрикнул Томин – предупреждал, как мог сигнальным воплем Евгена на сцене. В сгустившейся, почти кромешной тьме угадывался дверной тупик – вход на сцену:
– Еще раз пасть раскроешь – придушу, – свирепо дернул за плечо проводника Костров.
– Здесь низко…
Костров включил фонарь на каске. Слепящий луч уткнулся в дверь. На самом деле, дверь требовала поклонения: не более чем метр шестьдесят под притолокой. Последняя вбивала в лбы пришедшим вразумление: ты входишь в Храм, на сцену, склонись, дубина.
Костров, притиснув к стенке Томина, поднял руку, готовя группу к действию. Рванул дверь на себя. Взлетел с бойцами по ступеням.
Едва просвеченный ночником пустынно-гулок был сценический размах. Недвижным водопадом стекали с кромешной высоты тяжелые волны бархата. Костров с бойцами, кинжально протыкая сумрак фонарными лучами короткими бросками, обшарили в се закоулки. Никого.
