Рядом толклись пять охранников. Он прошел сквозь их остолбеневшую шеренгу в подъезд, не остановленный. Поскольку вдолбленный в их мозги приказ гласил: эту личность хватать, не выпускать из подъезда. Но оживший, тавром впечатанный в их память фотопортрет во плоти не выходил – входил в подъезд.
Спустя секунды, опомнившись, они, ринулись за ним. И лишь вцепившись стопорящим хватом, озвучили ситуацию дурацким вопросом:
– Куда?
– К себе домой.
– Стоять!
– Стою. Чем дольше простою, тем больше пенделей от генерала каждому из вас.
Старший связался по рации с квартирой.
– Товарищ генерал, докладывает пятый. Здесь…Бадмаев.
– Где…здесь?
– В подъезде.
– Что-о-о? Что он там делает?
– Идет к вам…то есть к себе в квартиру.
– А ты что делаешь?
– Нацепил ему браслеты, докладываю вам.
– Докладывает он…м-м-мать твою! С Бадмаевым ко мне бего-ом! – Ор генерала, прорвавшись сквозь полуоткрытую дверь квартиры, плеснул с четвертого этажа кипятком на бойцов, ибо измотанным и встрепанным козлом отпущения метался Белозеров у оцепеневших тел московских погонял: Левина и охранника.
Час назад, панически ошпаренный молчанием Левина, зачем-то отпустившего охрану, примчался генерал к Бадмаеву. Нашел вместо хозяина квартиры две недвижимых чужих плоти, которые кошмарно-издевательской компашкой пришвартовались к уже одеревеневшему в морге трупу Качиньского.
Генерал вызвал «Скорую» и своих медспецов, доложил в Москву. Пытаясь вместе с врачами вытащить из комы или из «сна» (?!) гостей – чекистов, он постарел на годы. И Левин и охранник, две вялых, недвижимых куклы были теплы, дышали. Но, хоть ты волком вой, не отзывались на шлепки, на оклики, на водяные брызги.
Не помогли и спецуколы, от них вздрючивались в полуплясе иные полутрупы. Лишь явственно и страшно стало карежить от внутримышечных инъекций лица и спазматически, по-скоморошьи, задергались ступни и кисти рук.
Москва, лубянский генералитет трезвонил уже пятый раз, рычал и поливал изысканно-убойным остракизмом. У Белозерова, так и не снявшего фуражку, под ней, на мокрой плеши щекотно, явственно поднялись и не желали опускаться остатки волосяной роскоши.
…Охранники со свистящим хрипом почти внесли Бадмаева в квартиру – два взмокших Серафима поставили пред генералом невозмутимо-каменную статую грешника.
Бадмаев, окинув взглядом безрезультатное ристалище воскрешения, гусиным шепотом попросил генерала:
– Пусть все уйдут.
– Командовать будешь у себя в спортзале! – Почти не соображая, что несет, взрычал генерал. – Где шлялся?! Как улизнул отсюда! Отвечать!
– Не вовремя пришел. Что, Левина будить не к спеху?
– Так это ты… его?!
– Возьмите себя в руки, генерал, – негромко уронил Бадмаев: будто плетью огрел меж лопаток.
– Всем выйти. Медицине ждать у подъезда в машине. Ты… вы… сможете без медицины?
– Уж как-нибудь.
Закрылась дверь. Разжижено, бескостно опустился в кресло генерал, не держали ноги. Под ухом грянул телефонный звонок. Белозеров дернулся, затравленно уставился на Аверьяна.
– Москва…
Бадмаев тронул за плечо Левина, негромко, жестко приказал:
– Просыпайтесь.
Левин открыл глаза. Истошно, надрывался верещанием телефон. Бадмаев взял трубку. Услышал лающий, с хрипотцой баритон, пропитанный нетерпеливой, взвинченной угрозой:
– Генерал Белозеров! Я приказал докладывать каждые десять минут! Вы разбудили Левина?
Бадмаев прикрыл трубку рукой, сказал Левину:
– Скажите, что едва проснулся. Перед этим принял снотворное, поэтому не могли разбудить.
Левин взял трубку.
– Полковник Левин. Да… я… Долго будили, принял снотворное. Со мною все в порядке. Голос еще не отошел ото сна… здесь Белозеров и Бадмаев. Так точно, Бадмаев… тот самый… Аверьян Бадмаев.
– Я дал согласие работать с вами, – обрушил Аверьян нежданное.
– Он дал согласие работать с нами, – все так же тусклым срезом смотрели глаза полковника, размеренно ронялись фразы.
– Нам нужен час для разговора. Попросите, чтобы не тревожились и не мешали, – развернул Аверьян стронутую им событийную лавину в намеченное русло.
– Прошу прощения, товарищ генерал-полковник… нам необходим один час без помех. Так точно… я доложу вам через час.
Левин положил трубку. Стал ждать – бесстрастный истукан с закаменевшим в гипно-цементе мозгом, через которого бесследно протекли века.
Смотрел на Левина, на Бадмаева генерал, глаза набрякли испугом: творилось что-то несусветное.
– Не тяпнуть ли нам коньячку, Виктор Иванович? – вдруг выломился из зависшей напряжёнки хозяин.
– Не откажусь.
– Я символически, а вам советую…сто грам.
– Борис Иосифович… вы присоединитесь? – поеживаясь в неуюте, спросил Левина генерал.
– Он свое вылакал на сегодня. Не так ли, Левин? – Бадмаев разливал коньяк, не глядя на полковника.
– Я свое выпил, – спокойно, тускло подтвердил полковник. Белозеров выцедил коньяк, заел конфетой. Закрыл глаза. Подергивался живчик под глазом.
– Вы как, Виктор Иванович?
– Терпимо. Хочу спросить…
– Потом. Сейчас будем работать. Прошу вас: никак не реагировать на то, что здесь произойдет. Возьмите себя в руки, не вмешивайтесь в разговор. Это крайне важно. Думаю, узнаете много полезного для себя.
– Что именно?
