– Здесь не было процесса овладения. Язык царей притек ко мне с наследственным геномом Архонтов. Во мне он сплавил гены ворона и кошки. Я, как гибрид, был сотворен ими пять тысяч лет назад.
– Мой господин! – звенела ярость в голосе Садихена. – Этот урод вам приоткрыл лишь привлекательную форму о себе… за ней сокрыта зловонность его сути. Нет на земле чудовища страшней и ненавистнее этого…чья безнаказанность и покровительство Энлиля давали ему право красть у моего народа младенцев… и, выклевав глаза, бросать их еще живыми на растерзание шакалам…
– Мальах, ты же мудрее этого учителя…В нем воспалилась злоба чужеродного мне вида. Она не в состоянии понять и оправдать рефлекс охотника, заложенный в меня богами.
– Во мне сейчас этот рефлекс сильнее твоего стократно! – клокочущая ненависть звенела в голосе дублера капитана.
Он ринулся в открытый люк за A-PIN-KURом.
– Я вынужден покинуть ваше общество, Мальах. Мое присутствие могло быть вам полезным: ловить летучих рыб над океаном и освежать меню Ковчега.
– Если докажешь это Садихену, – учтиво, холодно дополнил Атрахасис.
Свистящий шорох крыльев удалялся. Тоскливый страх вползал в Адама: здесь люто не терпели самозваных пассажиров. Их изгоняли в океан! Загомонили голоса на палубе: мужской и женские. Три женщины – три трети Ноя, несущие в себе семя избранника богов, озирали безбрежность океанских вод. Испугом и тоскою трепетали голоса.
– Где тварь?! – спросил у Ноя Садихен.
– Парит над океаном. И ждет момента.
– Какого, господин?
– Момента, когда остынет ярость Садихена. Чтоб плюнуть на него и не услышать, как шипит слюна. Остудись, мой друг. Гибрид на крыльях готов быть нам полезным.
– Чем, господин?
– Ловить для камбуза Ковчега летучих рыб. И скоро мы это увидим, поскольку слитые воедино кошка с вороном терпеть не могут воду и не умеют плавать.
– Вы…запрещаете мне убивать его, когда появится?
– Нет, Садихен. Если не можешь обуздать себя, ты волен сотворить возмездие, чтобы добавить еще один труп к тем миллиардам, которые погребены Потопом.
– Давайте сменим тему, господин…
– В чреве трех женщин мое семя. Напомни, среди каких племен мы их отобрали.
– Их было много: хауса, канури, фульбе, кушиты, берберы, динки, нуэр, джолуа, малави, баконго, массаи, тикуйю, суахили…их можно разделить условно на две расы: хамиты и симиты. Третья подавлена и молчалива. Она отслаивается от остальных, как отстает кора от высохшего дерева. Все время плачет. Чужая среди всех.
– Тем дорога мне всех более. У императора Ария-Оседня в Руссколани был главный волхв – Иафет. Она его дочь. С согласия волхва дочь отдана Архонту Энки, чтобы в нее засеяли мое семя.
– Моя жена пытается скрасить ее одиночество своею лаской, как может, утешает.
– Прости, пока я слишком потрясен тем, что боги сотворили с KI, и не успел вам выразить признательность за помощь.
– Вы правы, господин, нет смысла тратить заряда A-PIN-KURа на ту летающую мерзость, если она вернется. Я многократно убеждался, что в этом мире достоин уважения лишь тот, кто знает истинную стоимость вещей. Заряд оружия стоит дороже этой твари. Итак, если вы согласны, мы раздадим три имени: Семитка, Хамитка и Иафетика.
– Царапает пренебрежением.
– Тогда: Си, Ха и Иа.
– Это приятнее. Мы будем звать их так.
…Ной утешал трех жен. Его налитые теплом увещеванья выстраивались ограждением меж ними и отторгающим безбрежьем океана.
– Вам всем полезно поработать, – закончил он, – возьмите швабры под парусиной и займитесь делом, промойте палубу.
Ич приготовился: изобразил улыбку.
Откинувшие край брезента Си и Ха, увидели скрюченное существо: на узкой и заросшей шерстью морде, из ощеренно-дрожащих губ выпирали четыре мощных, смоченных слюной резца. В промежности, задрав край туники, торчал мясистый, головастый кол.
Бичом по кораблю и океану хлестнул женский визг. Неслись по палубе Си с Ха к защитнику и мужу своему. Вцепились в Ноя, глаза едва не вылезали из орбит:
– Там… обезьяна… с клыками и ослиным срамом.
– Откуда она здесь?!
Ной, Садихен с A PIN CUR в руках, смотрели с изумленным бешенством на колченогое уродство во плоти.
Доселе закупоренная глотка Ич-Адама вдруг выхаркнула пробку страха. И он исторгнул трескучую истошность речи:
– Ной – Атрахасис – ты вылупился на меня глазами! И не отводишь их!? Клянусь богами братьями – таких бесстыжих глаз ни у кого нет! Ты народился белым поросенком. И по тебе, позорному, размазывались красные кляксы. Тогда я снарядил и оплатил фелюги к грекам, суахили, персам. Они прислали к тебе знахарей, жрецов. Моя забота таки вылечила тебя. Теперь ты весь нормальный. И что?! Как ты воздал своему предку? Набил Ковчег жратвой и бабами и смылся в океан. Ты бросил прадеда, как псарь бросает выводок щенков в гомору с нильскою водой. Хотел, чтоб я издох в Потопе? Но я таки добрался до Ковчега! Бог вел меня сюда, чтоб посмотреть в твои бесстыжие глаза.
– Ты это сделал. Мы искупались оба в помоях созерцания друг друга. Теперь пора расстаться.
Ной повернулся, уходя.
– Ты сотворил это громадное корыто, здесь я займу совсем немного места!
