Второй, облокотившийся на рычаг ворота пытарь, шевельнулся. Звякнули цепи и скрипнул подъемный механизм на дыбе.
В их лицах было что-то мягкое и мясистое, точно осьминожье. Человеко вычитаемое.
В переплетении "снастей" под потолком болтался, как повешенный, черный бархатистый паук. Из раскаленных до бела углей торчали рукоятки приготовленных инструментов. Над открытым огнем на цепях висел огромный вертел с кандалами проушин, предназначенных для человеческих рук и ног. Пытарь присел и поднырнул под столешницу. Из под заляпанного, давно потерявшего свой первоначальный цвет стола торчала натужно шевелящаяся, обтянутая зеленым сукном задница. В зыбком мраке ее хозяин с грохотом перекладывал в корзине иззубренный инструмент, при этом деловито посапывал и ворчал:
-Куда же я щипчики сунул. Ухватистые такие. Ноготочек зацепишь и дергай его и выкручивай как тебе надо. Удобные - страсть.
Наварное Рон должен был ему посочувствовать.
Грузный пытарь выбрался из под стола и развел огромные ладони пустых рук:
-Может раздробить ему хрящики?
Он сказал это так вкусно смакуя: "хрящики".
Типичный костолом с угрюмой грустью в глазах и леденящим холодком матерого душегуба. Его чертова рожа лоснилась, а из волос на обнаженном торсе можно было соткать ковер. Омерзительные узкие глаза источали жестокость. Луково-стеклянный взгляд смотрел тупо и омертвело, навевая зябкую тоску.
-Мои нервишки истончились до деликатной неприязни всяких истерик. Ты не будешь кричать?- Движения пытаря были повышенно устойчивыми и надежными, как шаг человека привыкшего поскальзываться на чужой крови.
Рон перекосился на кресле пытаясь порвать путы притягивающие руки к подлокотникам и как можно более мягким голосом произнес:
-Привязанные к этому креслу - все тебе безотказны.
-Не правда, это как пойдет,- жаловался ему пытарь с не запоминающими людей живыми, глазами убийцы.- Каждый камень в этой комнате вылеплен из слов признаний вырванных вместе с криком. Ну зачем ты бьешься, извиваешься как червяк на крючке? Сиди смирно. С тобой же прилично разговаривают.
-Боюсь застудить седалищный нерв,- глядя исподлобья и не скрывая гримасу ненависти ответил Рон.- А этот вид пыток запрещен как чересчур гуманный.
Криво сросшаяся разрубленная губа пытаря добавила его ухмылке толику утонченного злодейства.
-Тебе не так долго жалеть об этом. О деле начинай мямлить, паскуда,- дал бесплатный совет душегуб и членовредитель, чьи интонации резко поменялись:- Чуй в нас своих хозяев и послушанием вымаливай пытки попроще.
-Умеете вы нянчиться да утешать,- ответил собравшийся до предела Рон.
Узкие ремни до костей врезались в руки.
Тень гримасы едва шевельнула тонкую пленку слюны на губах пытаря. Заматеревшие в своей норе они обладали настолько бесконечным преимуществом, что не покалеченного человека воспринимали за урода.
-Ты у нас как правительственный вестник без умолку говорить будешь,- по-иезуитски мягко произнес пытарь играющий с рычагом ворота на дыбе. Его взгляд оставался вялым как высвобожденная от висельника петля.
Рон сглотнул, пытаясь увлажнить одномоментно пересохший рот:
-Чего за зря болтать. Я в признаниях застенчив. Да и тайнам самое место под землей, откуда вы и носа не кажете.
Пытарь с перебитой губой в упор посмотрел на него, щурясь глаза в глаза:
-Ну, ну, застенчивый,- и отвернувшись, надевая подхваченные со стола рукавицы, стал добросовестно проверять готовность пыточного арсенала.
Искры рассыпались в полноте жара. Не смотря на нервно трепещущее пламя, иней полз по жилам космодесантника. Липкая струйка холодного пота дыбила волоски на своем пути.
В круглой комнате пахло кровью и мочой, а главное - страхом. Куда не глянь - везде круг, везде петля, везде возврат к боли и мучениям.
Рон обращался к Всевышнему, мало надеясь что тот услышит его в этом кромешном аду. Он просил Господа ниспослать ему сил, ища в молитве угол ягодно-голубого неба.
От жалости к себе не умирают. Рон старался не смотреть на жаркий чад жаровни и подняв взор вдруг увидел ржаво-красные буквы еле проступающие сквозь копоть потолка. Надпись в пыточной выглядела, при всей своей зверской циничности, достаточно забавно:
"Ценность истории придает рассказчик."
-Что вылупился,- оборвал его беззвучную молитву пытарь с лоснящейся рожей. Сгусток огня вынутый из жаркой жаровни плыл на кончике раскаленного прута. В патоке его взгляда самых разных способов пытки было больше чем микробов под ободком унитаза. Бьющая зноем точка с легким шипением приближала ощущение близкого конца.
Сердце Рона мягким безумным мячиком подскакивало внутри. Как можно более равнодушно Рон откинулся в кресле. Треклятый, раскаленный до красна, до бела прут опустился, уже почти коснувшись волосков вокруг его пупка.
-Страшно? Конечно страшно. Перед нами-то можешь не притворяться,- от нарочито вкрадчиво распевного, негромкого голоса дрожь пробирала в подмышках:- Не трепыхайся. Ты умрешь только по моей воле. Когда смерть станет самым искренним из твоих желаний. Не терпишь. Егозишь. Как у тебя задрожало дыхание ...