Казалось, ничто не предвещало беды — ротное тактическое учение с боевой стрельбой было подготовлено тщательно. И вдруг, когда учение уже заканчивалось, происходит чрезвычайное происшествие, В чем причина его? По-разному оценивают случившееся офицеры Шляхтин и Хабаров.Вступив после окончания военной академии в командование батальоном, Хабаров увидел, что установившийся в части стиль работы с личным составом не отвечает духу времени. Но стремление Хабарова изменить положение, смело опираться в работе на партийную организацию, делать «ставку на совесть» неожиданно встретило сопротивление.Не сразу осознал Шляхтин свою неправоту. Сложный путь становления проходит в романе и молодой офицер Василий Перначев. Это в его взводе произошло ЧП, которое убедило лейтенанта, что быть командиром — значит нести большую ответственность перед народом:Юрий Федорович Пронякин — офицер Советской Армии, военный журналист. Он автор повестей «Курсанты», «Мы курсанты, Сергей» и сборника рассказов «Дела солдатские».
Огромная, чернотой налившаяся туча тяжело наползала на сияющую предвечерним солнцем небесную синь. Смолкли птицы. Оцепенели деревья. Вдруг тревожно зашумели сосны, негодующей дрожью отозвались осины. Волны озноба пошли по траве. Над входом в палатку трепыхнулся косяк брезента и забился внутрь.
А туча все надвигалась и надвигалась…
Пропало солнце.
И в тот же миг огненная вспышка ослепила землю, обрушился грохот грома, хлынули потоки дождя. По обочинам лагерных линеек забурлили ручьи. Молодые липки отчаянно замахали ветвями, словно защищаясь от секущих дождевых струй. Солдаты, захваченные грозой, пулей влетали в первые подвернувшиеся палатки. Только дневальные не могли никуда спрятаться и зябко жались к стойкам грибов.
Через четверть часа гроза, обессилев от буйства, стихла. Потрепанные тучи, как бы стыдясь слепого разгула, заспешили прочь, над горизонтом обнажилась золотистая полоска неба.
Воцарился прежний покой. Опять в кустах бранчливо завозились воробьи. Возле жилья сверхсрочников, захлопав крыльями, победно прогорланил петух, точно это он прогнал тучи. Грозы словно не бывало; только потемневший и провисший брезент палаток да стеклянный звон капель, срывавшихся с деревьев в лужи, напоминали о ней.
— Первая рота, строиться на ужин! — голосисто объявил дневальный.
Из палаток стали выбегать солдаты.
— Дневальный, как там насчет дождичка? — с притворной опаской выкрикнул Сутормин, и его курносое лицо расплылось в ухмылке.
— У старшины спроси.
— Сперва на ужин схожу, — проговорил Сутормин и по осклизлой после дождя линейке вприпрыжку, смешно балансируя руками, побежал к месту построения. По пути он будто невзначай толкнул шедшего с солидной неторопливостью ефрейтора Ващенко. От неожиданности тот влетел, как на коньках, в лужу. Балагур же скорчил удивленную мину, приподнял над головой пилотку и скороговоркой выпалил:
— Пардон, нечаянно, ей-богу!
— Сутормин! Рыжий бугай! — разозлился ефрейтор. Его непомерно широкие ноздри вздулись, а негустые белесые брови углом сошлись на переносице.
Сутормин примирительно взял Ващенко под руку.
— Сеня! Не пойму, за что тебя в ефрейтора́ произвели.
— Но-но!..
— Я шучу, Сеня. Все мы знаем: парень ты что надо — «ефрейторов» дают лучшим из лучших, виднейшим из виднейших, — с притворным восхищением сказал Сутормин.
Ващенко не вытерпел:
— Ну что ты языком, як ветряк крылами!
— А как он крыльями? Так?
Сутормин живо взмахнул одной рукой, потом другой и хлопнул ладонью по тонкому стволу сникшей липки. С листьев сыпнуло холодным душем.
— Сутормин! — одернул солдата сержант Бригинец и упрекнул ефрейтора Ващенко: — Никак вы не утихомирите своего дружка.
Ващенко насупился. Вдали громыхнул гром.
— Вдарила бы тебя, Сутормин, молния в язык, — буркнул ефрейтор.
Ответить по достоинству Сутормин не успел: прозвучала команда «Становись!».
Рота выстроилась. Старшина, высокий молодцеватый сверхсрочник, строго посмотрел на замерших солдат и предупредил:
— После ужина живо разобрать оружие — и в строй. Ясно?
— А как насчет перекура? — выкрикнул Сутормин.
— Вопрос не по существу, — осадил старшина. — Рота, напра-а-во!
Строй колыхнулся.
— Шагом марш!
Разом ударили десятки сапог, во все стороны брызнула грязь.
— После ужина у порядочных людей перекур и — на бок, до завтрака, — проворчал Сутормин.
А вскоре, в каске, с автоматом и вещмешком за спиной, с противогазом на боку, сумками и лопатой на поясе, он, как и все, покорно шагал в строю на полигон.
Идти было трудно: гроза превратила дорогу в месиво, и рота, разделившись надвое, шла по мокрой, скользкой траве обочин.
Раздалась команда «Бегом марш!». Рота тяжело затопала.
— Весь гуляш растрясется, — сокрушенно сказал Сутормин. Молчать для него было му́кой.
Через несколько минут перешли на шаг. Но не успели как следует отдышаться — новая команда: «Газы!»
Тугая противогазная маска как обручем обжала круглое лицо Сутормина, больно стянула на темени жесткие с рыжинкой волосы. К голове прилила кровь. Зашумело в ушах. Зато когда химическая опасность миновала, он снова дал волю языку.
Ващенко обернулся на голос Сутормина и чересчур серьезно — он вообще мало смеялся, даже когда шутил, — заметил:
— Ось кому иде противогаз — так это тебе!
— Почему?
— Не слышно, як брешешь.
Полигон занимал обширную, в некошеном июньском разнотравье пустошь, неровную, всю в буграх и выемках. Впереди чернела глухая стена смешанного леса. Для боевых стрельб и тактических занятий места здесь было с избытком.
К приходу роты туда уже прибыли офицеры группы управления, огневые посредники, показчики мишеней, имитационная команда, прожектористы, дежурный врач, солдаты службы оцепления — словом, все, без кого немыслима боевая стрельба, как немыслима театральная постановка без режиссеров, художников, костюмеров, гримеров, без тех, чья работа остается за кулисами и на чьи имена зритель лишь мельком взглядывает, читая программу спектакля.
