– И я думаю, что срок получения наследства «через пятьдесят лет после моей смерти» был определен наследодателем, пожелавшим осчастливить потомков воспитанников Аполлинарии Антоновны, не просто так. Он, как и многие люди на Западе, с которыми я встречался в советские времена, ждал перемен в нашей стране. Мещеряков хотел, чтобы наследники эти деньги получили. Не боялись их получать, не боялись, что наследство у них отнимут. Сейчас времена на самом деле очень сильно изменились по сравнению с тем, что было пятьдесят лет назад.
– Так кому все-таки положено наследство из Франции? – уточнила Зинаида Степановна. – Мне просто любопытно.
– Я завещания не видел, – повторил Симеон Данилович то, что я и так знала. – Я могу только рассказать то, что мне говорили. Наследство оставлено потомкам воспитанников Аполлинарии Антоновны Пастуховой. Лесопромышленник, заставивший дочь отдать его первого внука на воспитание Аполлинарии Антоновне, потому что дочь родила ребенка от революционера, мучился до конца своих дней. Вероятно, он хотел так искупить свою вину. Конечно, это не совсем искупление, скорее, хоть какая-то очистка совести, и остальные воспитанники ни к нему, ни к его дочери, ни к внуку отношения не имели. Конечно, они росли вместе с внуком…
– Секундочку! – перебила я своего учителя. – Какие пятьдесят лет после смерти? Он что, умер в начале семидесятых? Это ж сколько ему лет было? Дочь родила ребенка задолго до революции, мой предок – сын веселой вдовушки и конюха – был взрослым, когда они с Аполлинарией Антоновной отправились в Карелию.
– Внук лесопромышленника был младше, и дочь родила его совсем молоденькой, – заметил Симеон Данилович.
– Он был следующим воспитанником, попавшим к Аполлинарии Антоновне. Следующим после Салтыкова и перед дочерью певицы Каролины. А дочь уже пела в Мариинском театре, когда Аполлинария Антоновна с тремя детьми уезжала в Карелию. Значит, он в тысяча девятьсот семнадцатом, то есть восемнадцатом году был взрослым! Соответственно сам лесопромышленник родился в середине девятнадцатого века. Он не мог дожить до семидесятых двадцатого века!
Симеон Данилович в задумчивости почесал щеку.
– Если по вашему совету французский адвокат обманул КГБ или отдельных его представителей, то и вам мог сказать далеко не все! – заметила бабушка Павла Емельянова, пытавшегося похитить Мишеньку и Сашу.
Все присутствовавшие, за исключением меня, жили «при КГБ» и, как неоднократно говорили мне и баба Таня, и мама Андрея, думали «по-советски». Зинаида Степановна тоже явно думала «по-советски», хотя в новые времена стала успешной бизнес-леди и была лет на пятнадцать (по моим прикидкам) младше моих бабушек.
– И сделал он это по одной простой причине: явно считал, что вас могут пытать в КГБ, – продолжала гостья. – Какие слухи ходили про СССР? Какие слухи до сих пор ходят про Россию? Некоторые и сейчас считают, что у нас тут медведи с балалайками по улицам разгуливают. А уж про пытки в застенках КГБ западным гражданам рассказывали на протяжении нескольких поколений. Француз вполне мог решить, что вы можете раскрыть условия завещания, сами не желая этого. Человек может терпеть физическую боль до определенного предела. А химии сопротивляться не может вообще. Французы испугались.
– Так, кто вообще знал, что наследство оставлено? – спросила мама Андрея.
– Я знал. Васильев знал.
– Каким образом он узнал? – уточнила Зинаида Степановна.
– Прослушка? – подала голос я. – Вас не могли не прослушивать, Симеон Данилович. Хотя бы иногда. Насколько я понимаю, она использовалась уже давно.
– Советских граждан точно прослушивали, – произнесла мама Андрея.
Симеон Данилович, знавший об этом больше нас всех, сказал, что в СССР существовала система прослушивания телефонов, и поэтому он очень давно научился по телефону говорить осторожно. Этим занимался 12‐й отдел КГБ, и различные «точки» специализировались на разных объектах: кто-то слушал посольства и консульства, а кто-то обычных граждан. Запрещалось прослушивать лишь высшее руководство СССР. Человека, часто выезжавшего за границу, как Синеглазов, не прослушивать не могли. Но не постоянно: не было техники, не было операторов, расшифровка могла занять много времени (некоторые разговоры не записывались на пленку, а стенографировались).
– Я не говорил о наследстве по телефону в советские времена. Но просьба Мещерякова – внука лесопромышленника, родившегося во Франции, – найти потомков воспитанников Аполлинарии Антоновны, о которой я не мог не сообщить кураторам, могла заставить их сделать определенные выводы. Я стал работать в архивах, искать потомков.
– Но лесопромышленник к тому времени уже умер? – спросила Зинаида Степановна.
Симеон Данилович кивнул. Он общался с внуком Мещерякова, которого дочь, оставившая первого ребенка в России, родила уже от француза.
– После смерти внука могло пройти пятьдесят лет?
– Нет. Десяти не прошло.
– Вас точно ввели в заблуждение по поводу завещания.
