— Твою душу, Сонаэнь! — взвыл он, нимало не беспокоясь о нарушенном покое остальных заставников, — а ну отошла от окна! или прикройся!
Птица упорхнула с ветки, беспокойно захрапели кони — а пискнувшая Сонаэнь Орта мгновенно потушила лампу и затихарилась в своей комнате.
========== Старые раны ==========
Когда переселенцы из Элдойра отправились на юг заселять новую провинцию Мирем, правитель Гельвин, как и его приближенные, не обманывались надеждами на скорый успех. Послевоенное разорение исключало возможность постройки полноценных застав, организацию миссии, а беспорядок в разных краях королевства обещал не заканчиваться добрых пятьдесят лет.
А потому на уныло поскрипывающих телегах и в потрепанных кибитках в Мирмендел и его окраины хлынула волна безнадежных нищих, бедняков из тех, кто в войну потерял все, а приобрел только ту честь, что стоял на стороне победителей.
Ниротиль своей выстраданной победой мог гордиться. Мог — но не гордился. Страшная цена спасенных южных стен Элдойра стала видна ему, когда он снова и снова перечислял уцелевших воинов из дружины. В личной сотне воеводы пали двое из трех, во всем остальном его войске хоронили каждого второго.
Что ж, справедливо рассудил Гельвин, что дал выжившим и их семьям южные земли и освободил великим указом от налогов и выплат на сто двадцать лет. Пожалуй, и двухсот будет мало. Ниротиль тревожно оглядел предместья вокруг Руин.
Почва здесь была суглинистая и дурная. Зато строительный материал имелся в избытке. И, как ни удивительно это показалось полководцу, за две-три недели вокруг Руин начали, как дождевые грибы в весенней степи, появляться крохотные хижинки. Скот с собой гнали немногие, но даже изредка доносящиеся крики ослов или возмущенный рев туров заставляли сердце замирать: все-таки исчезло, ушло чувство непереносимого одиночества среди враждебной толпы чужеродцев.
Да и чужеродцы постепенно оттаивали. По крайней мере, вслед одиноким прохожим чуть реже летели комья грязи и куски глиняной штукатурки. Правда, на рынке приезжих по-прежнему безбожно обманывали местные миремы.
— Пыталась найти коновала, мастер, — тяжело переставляя ноги, в кабинет полководца, как обычно, с коротким стуком ввалилась Триссиль, — облазила все углы…
— Как? Что? — забеспокоился Лиоттиэль; у нескольких коров в рисовых затонах завелись черви, — нашла?
— Никак нет, мастер! И себя сгубила! — она со стоном потянулась, — ноги мои, ноги… тут концы — не обернешься в день! Розовый Вал, Янтарный Вал… что за город-то такой, весь в ямах. Блудила, блудила по кругу — жарища, ужасть.
Зной в самом деле стоял непереносимый. Ниротиль старался не покидать чуть более прохладного особняка до заката. Не столь мучила его жара, сколько влажность — вот этот враг уже был серьезен. После ранения любая зараза, до того всю жизнь избегавшая его, словно взялась мстить за прошлое, и Ниротиль постоянно прихварывал. Как будто мало было ему недугов.
— Придется обойти тех, кто приехал, — вздохнул Ниротиль, — нужен толковый врач, или хоть какой бывший фермер.
— Линтиль в коровах понимает, — напомнила Трис, обмахиваясь обеими руками и делая скучное лицо, — а сам-то, мастер, давно врачу показывался?
«Ненавижу наглую бабу, — он был готов к ее атаке и даже считал, что ее следовало ждать раньше, — сейчас начнется… то не ешь, это не делай». Но так уж случилось, что более-менее уцелевшей ногой он был обязан именно Триссиль. Мало кто из госпитальеров столь же самоотверженно следил за своим пациентом, как его десятница за своим командиром.
Подтирать блевотину и отстирывать день за днем обгаженные простыни — на ее месте должна была быть преданная супруга. Или оруженосец. Но супруга исчезла после первого же посещения госпиталя, а оруженосцы либо тоже были изранены и обессилены, либо отбивали версту за верстой южные рубежи. Примерно этим же они занимались и теперь.
Какие тут врачи? После того, как покинул стены госпиталя, Ниротиль ни разу не видел ни одного, а увидел бы — ползком уползал бы как можно дальше.
— Да некогда, — буркнул мужчина, уже зная, что она загоняет его в угол — и оказался прав.
— Покажи-ка, — и Трис бесцеремонно запустила руку в его штаны.
— Сдурела! Руки какие холодные! — задушено крикнул Ниротиль, отодвигая ее. Триссиль, прикусив губу, хмурилась, сосредоточенно двигая рукой.
Пару минут она хмурилась, затем ее лицо просветлело, щеки окрасились легким румянцем, и она вытащила руку. С легким наносным недовольством вытерла руку о его кафтан.
— Да ты, мой друг, уже здоров. Почти как новенький, юнец… семнадцати лет. Фу, фу, не то чтобы я была в себе не уверена, но все же — как давно у тебя с женщинами не было, что… э… вот такая реакция?
Ниротиль быстро заправил сорочку в штаны и на всякий случай повернулся к Трис спиной.
— И чего ты пристала…
— Да ты возбудился — фу! — как конь стоялый. Самому не щиплет?
— А что не так?
