Стеклянная республика полностью

Кара медленно кивнула. Она подумала о том, как закрывались раны на правой щеке Эспель, когда их зашивали на левой. Отражения отражений в отражениях, как лабиринт в комнате смеха. От одной мысли в желудке поднялся головокружительный водоворот.

– Это отражение, – пробормотала она. – Полная симметрия.

Услышав слово «симметрия», Эспель поморщилась и опустила взгляд.

– Ладно, ладно, – проворчала она. – Незачем заострять на этом внимание. Я же не говорила, что это красиво. Я не могу позволить себе каких-либо оригинальных особенностей, вот и всё. На настоящую веснушку или ресницу уйдет двухнедельная зарплата верхолазки, даже если работаешь в Дворцовой Бригаде.

Эспель неистово вспыхнула, и Кара поняла: она смотрела на симметричную девушку тем же взглядом, каким на нее смотрели люди дома. Кара ненавидела такие взгляды и поспешно опустила глаза.

– Ты давно подалась в верхолазки? – поинтересовалась она, желая сменить тему.

– Восемь лет назад, мэм, – ответила Эспель. – Начала топтать плитку через неделю после девятого дня рождения. В Псарнятауне… извините… в смысле, в Кенсингтоне[6], откуда я родом, это своего рода местный бизнес. Там довольно суровый климат: шиферные грозы, цементные муссоны, даже прикольные трубные шквалы. Такая вот занимательная осадкотектура.

– Трубные шквалы? – пробормотала Кара. – Офигеть! – Она потерла глаза, на секунду вообразив сплошной поток готовых труб, обрушивающийся из облаков. – А откуда она берется? – Графиня попыталась произнести незнакомый термин, словно привычный. – Осадкотектура?

Эспель вскинула брови:

– С неба, мэм.

– Спасибо, – слегка язвительно бросила Кара. – Я имела в виду, до этого.

– Самое большое зеркало в городе – это река, а самое большое, что оно отражает, – здания, так что множество отражений бетона и кирпича вспениваются и разбиваются в волнах, а потом испаряются с водой, конденсируются в облака и снова падают вниз.

– Похоже, ты настоящий специалист.

– Ой, я бы не сказала, – тоном человека, которому приходится часто это повторять, проговорила Эспель. – Но лазка должна кое-что смыслить в зеркальной метеорологии. Помогает не получить по мозгам падающим кирпичом – важный аспект нашей работы, к которому я всегда, типа, относилась серьезно.

Осушив стакан, Эспель робко взглянула на Кару и тут же широко улыбнулась.

– Кстати, – сказала она, – спасибо.

Кара взглянула на порезы на руке.

– Не за что, – сухо произнесла она.

Эспель подалась вперед. Выражение ее лица стало почти благоговейным, когда она посмотрела на Карины щеки.

– Скажу честно, – пробормотала она, – я была одной из тех, кто считал, что фотографии подправлены, но… Матерь Зеркал! Они такие замысловатые… словно вечно продолжающийся лабиринт. В этих шрамах можно заблудиться. – Ее пальцы дернулись, словно девушка хотела прикоснуться к Кариным шрамам, но была слишком застенчива, чтобы даже поднять руку. – Вы на голову круче любого из Зеркальной знати.

В этих шрамах… Противный рваный заусенец фразы зацепил что-то в Карином сознании.

– Эта докторша не стала бы оставлять у тебя на лице шрамы? – спросила она. – Чтобы ты походила на меня. Не… только потому, что я так сказала?

Эспель ошеломленно уставилась на нее.

– Почему бы и нет?

– Но это твое лицо.

– Да, технически ей нужно мое согласие. Но, честно говоря, мэм, сами подумайте. Кто бы поверил, скажи я, будто не разрешаю? Все хотят выглядеть, как Парва Хан, и все об этом знают. Никто не поверит мне, если я скажу, что считаю иначе. Они решат, что я просто напрашиваюсь на неприятности.

Резкость в ее голосе поразила Кару.

– Но ты считаешь? – спросила она. – В смысле, считаешь иначе. – Она вспомнила, как Эспель смотрела на скальпель доктора: со страхом на лице и ненавистью к застывшему над нею острию.

– Эспель?

– Мэм.

– Почему ты не хочешь выглядеть, как я?

Голубые глаза Эспель закатились, заглядывая в Карины глаза. Пьяная смешливость исчезла, и только на одно мгновение выражение лица блондинки стало жестоким и гордым.

– Как вы сказали, миледи, это – мое лицо.

Чуть позже Эспель заклевала носом, ее глаза начали слипаться. Вспомнив, что верхолазка пропустила уже пять рюмок, Кара принюхалась к собственной. Одних паров, казалось, хватало для растворения префронтальной коры. Безопасно ли вообще пить эту дрянь неразбавленной? Паузы между словами Эспель становились все длиннее и длиннее, и она нащупывала их в воздухе перед собой, словно неуловимых бабочек. В конце концов, она попросила ее извинить, положила руки на колени и решительно приготовилась подняться. Минут пять спустя она все еще сидела, не глядя ни на что конкретное. Кара мягко толкнула Эспель плечом, и та опрокинулась на диван, словно доминошка. Кара приподняла голову своей новой фрейлины и подсунула под нее подушку, чтобы не затекла шея. Верхолазка томно, как кошка, потянулась, а затем свернулась, обхватив себя тонкими руками, словно она замерзла.