Уже после смерти Юрваса я узнал, что Пузенков, приехав в командировку в Москву, интересовался у всех судьбой Д. Он даже Юрваса расспрашивал о господине Д. Вероятно, кто–то из индийцев обратился к нему с этой просьбой, облачив её, как это водится у сотрудников спецслужб, в какую–нибудь невинную форму. Вероятно, этот обратившийся к нему человек имел прямое отношение к индийским спецслужбам. Может быть, по возвращении Пузенкова из Москвы в Дели, индийцы предложили ему денег, может, сболтнул что–то лишнее, может, ещё что–то было, теперь уж никто не скажет наверняка, что случилось. Так или иначе, но Пузенков, должно быть, догадался, с кем вступил в отношения и испугался (в то время сама мысль о том, что тебя могут заподозрить в сотрудничестве с иностранной разведкой, была страшнее смерти)… Впрочем, это лишь зыбкая догадка, попытка объяснить таинственное и беспричинное самоубийство. Наверняка известно одно: Георгий Пузенков начал интересоваться господином Д и вскоре повесился…
Господин Д через несколько лет воссоединился со своими детьми и женой, а вот дети Георгия остались сиротами.
Сколько всяких опасных тонкостей пронизывает разведывательную деятельность, сколько судеб ломает эта тайная служба, подтачивая их, словно подводное течение…
Возвращаясь к теме похищения, должен заметить, что между похищением и нелегальным вывозом человека (при его согласии, готовности и желании выехать) есть существенная разница, великая разница, принципиальная разница.
Когда Юрваса привезли из Женевы на носилках, многие из его агентов не могли понять, что произошло, почему он внезапно исчез. В конце концов, они отказались работать с тем, кого прислали на место Юрваса. Такова сила дружеских связей.
Как–то раз (я работал тогда ещё в «Медэкспорте») раздался звонок у нас в секретариате, и голос спросил мою фамилию. Я подошёл и услышал испанскую речь. Кто–то затараторил, приняв меня за моего отца:
— Юрий, как дела? Наконец–то я нашёл тебя! Куда ты вдруг пропал?
Я вежливо остановил говорившего и объяснил, что я вовсе не Юрий, а его сын. Надо сказать, что нас многие путали по телефону из–за похожести голосов. Испанец стушевался и спросил, что с Юрием. Я ответил, что Юрвас попал в больницу. Голос замолк. Затем в трубке раздались гудки. Больше того человека я не слышал.
После смерти отца я вспомнил об этом эпизоде в разговоре с моей матерью, и она сказала:
— Я знаю, кто это звонил. Он, как мне говорили, долго искал Юру, не хотел работать ни с кем другим…
И я вспомнил сцену, когда к отцу приехал Юрий Иванович Попов — в то время резидент в Женеве.
Я не слышал всего их разговора, но один эпизод задел мой слух, и это дало мне понятие об очень большом пласте работы этой службы.
Попов просил моего отца передать ему на связь какого–то агента. Агент, судя по всему, был очень важным. Но мой отец ответил:
— Нет, это мой человек!
Я не понял тогда глубины этих слов. «Мой человек»…
Есть агенты, которые наотрез отказываются продолжать работу, когда их передают другому разведчику. Видно, таким был «его человек». Вероятно, мужчина, дозвонившийся мне в «Медэкспорт», и был тем самым агентом. Он искал Юрваса, он не желал иметь дела больше ни с кем, он верил только ему. Но Юрвас внезапно пропал, и агент, вероятно, запаниковал: исчез тот, кому он бесконечно доверял, а это могло означать провал.
Юрвас же, прикованный к постели, всё–таки надеялся вернуться на службу, не думал о смерти, сопротивлялся ей. И «тот человек» был для него своего рода стимулом, маяком, фундаментом, на котором будут построены новые обелиски побед. Попов просил Юрваса написать «тому человеку» хотя бы письмо, но отец не согласился.
Он любил почёт и уважение, любил быть первым, любил добиваться невозможного.
А ведь к тому времени он уже устал от разведки.
Виталий Буданов, мой шеф в «Медэкспорте», вспоминая о своей поездке в Женеву, рассказывал мне, как он ехал однажды в машине с моим отцом, и Юрвас сказал:
— Устал я от этой работы. Надоела бесконечная конспирация, «наружка» и вообще всё…
— Юра, а ты не боишься, что здешние «ребята» прослушивают тебя? — спросил Буданов, не без основания опасаясь, что в автомобиле могли стоять «жучки».
— Да пусть прослушивают. Они же прекрасно знают, кто есть кто… Знаешь, как они нас обложили со всех сторон? Из Женевы выезжаешь, а тебя полиция останавливает под каким–нибудь предлогом и интересуется как бы между прочим, что это вы так далеко от Женевы уехали? Здесь принято сразу звонить в полицию, если на улице видят автомобиль с советскими номерами. «Любят» они нас здесь жутко. При Сталине в СССР меньше было добровольных информаторов, чем здесь, в их «свободном» мире… Устал я от такой работы…
И всё же, смертельно больной, он продолжал строить планы, думать о работе и даже не желал «поделиться» своей лучшей агентурой с коллегами.
Но до смерти Юрваса ещё далеко.
После высылки из Индии (это, кстати сказать, была очень тихая высылка, без официальных бумаг, без шума) Юрваса отправили на УСО (курсы усовершенствования).
