Со свидетельского места он видел людей на галерее, обмахивающихся веерами из листов бумаги, чтобы создать хоть какое-то подобие ветерка в этой удушающей жаре.
– Ну, вы могли бы спросить, что он там делает.
– Я уже спрашивал. И при других обстоятельствах вы бы спросили у меня, почему я, офицер полиции, нарушаю права гражданина, который просто стоит в парке и никого не трогает.
– Гражданина в маске, – уточнил прокурор.
– И опять же, ношение маски не преступление, – ответил Гамаш. – Хотя это абсолютно неестественно. И я не собираюсь вам говорить, будто меня это радовало. Отнюдь. Но я ничего не мог сделать.
После его слов по залу прокатился шумок. Кто-то соглашался, кто-то считал, что повел бы себя иначе. И уж конечно, глава полиции должен был что-то предпринять.
Гамаш слышал осуждение в этом шумке и понимал, чем оно обосновано. Но находившиеся сейчас в зале суда обладали полной информацией о случившемся.
И он по-прежнему знал, что никак не мог остановить это.
Смерть очень трудно остановить, если она взяла косу в руки.
– Чем вы занимались в тот вечер?
– Пообедали, посмотрели телевизор, потом мадам Гамаш легла спать.
– А вы?
– Я сварил кофе и ушел к себе в кабинет.
– Работать?
– Я не стал включать свет. Сидел в темноте и наблюдал.
Одна темная фигура наблюдала за другой.
У Гамаша, сидящего в своем кабинете, создалось впечатление, будто что-то немного изменилось.
Темная фигура шевельнулась, чуть изменила положение.
И теперь смотрела на него.
– Как долго вы там оставались?
– Час, может, больше. Наблюдать было трудно. Темная фигура в темноте. Когда я вывел погулять собак, его уже не было.
– Значит, он мог уйти в любое время? Даже сразу после того, как вы сели. Вы ведь не видели, как он уходил?
– Не видел.
– Вы не могли задремать?
– Мог, но, вообще-то, я человек, привычный к слежке.
– К наблюдению за другими. У вас с ним это общее, – сказал Залмановиц.
Эти слова удивили старшего суперинтенданта Гамаша, он вскинул брови, но кивнул:
– Пожалуй.
– А на следующее утро?
– Он вернулся.
Судья Корриво решила, что пришло время объявить перерыв.
Старшему суперинтенданту предстоит провести в свидетельском кресле немало дней. Объяснять, отвечать, подвергаться перекрестным допросам.
В зале заседаний к этому часу стало нестерпимо душно, и она, уходя, попросила охранника включить кондиционер на время перерыва.
Открывая сегодня утром заседание суда, Морин Корриво радовалась, что ее первое дело об убийстве в качестве судьи будет простым и понятным. Но теперь в ее голову начали закрадываться сомнения.
Не то чтобы она не могла следовать закону. Следовать закону было просто. Даже появление фигуры в мантии в деревне, пусть и странное, легко подверстывалось под ясные законы.
Но потеть сильнее, чем от стоявшей в зале невыносимой духоты, ее заставляла необъяснимая враждебность, так быстро развившаяся между прокурором и его же собственным свидетелем.
И не каким-то обычным свидетелем. Не каким-то обычным полицейским, который произвел арест. А главой всей Квебекской полиции, черт побери.
Прокурор не просто играл на нервах старшего суперинтенданта, он делал это с особой изощренностью. И месье Гамашу это не нравилось.
Судья Корриво еще не набралась судейского опыта, но, проработав немало лет адвокатом, стала опытным судьей человеческих действий и реакций. И природы.
В зале судебных заседаний происходило что-то еще, и судья Корриво твердо решила выяснить, что именно.
– Или я чего-то не понимаю, или процесс уже понемногу съезжает с рельсов? – спросил Жан Ги Бовуар, присоединившись к боссу в коридоре Дворца правосудия.
– Вовсе нет, – ответил Гамаш, отирая платком лицо. – Все идеально.
Бовуар рассмеялся:
– И под «идеально» вы имеете в виду merde.[7]
– Именно. Где Изабель?
– Уехала, – ответил Бовуар. – Организаторская работа в управлении.
– Хорошо.
Изабель Лакост служила главой отдела по расследованию убийств, которым прежде руководил Гамаш. И он, уходя, выбрал именно ее для этой работы. Назначение Изабель вызвало немало недовольства. Гамаша обвиняли в фаворитизме.
Они все знали эту историю. Гамаш принял Лакост на работу несколькими годами ранее, в тот самый момент, когда ее собирались уволить из Квебекской полиции. За то, что она была другой. За то, что не участвовала в фальсификациях. За то, что пыталась понять обвиняемых, а не ломать их.
За то, что опускалась на колени рядом с телом убитой женщины и обещала – так, что слышали другие, – помочь ей обрести покой.
Над агентом Лакост потешались, ее осуждали, объявляли ей выговоры и наконец вызвали в кабинет начальника, где она встретилась лицом к лицу со старшим инспектором Гамашем. Он знал о необычном молодом агенте, над которым все смеялись, и пришел познакомиться с ней.
В результате ее не уволили. Гамаш забрал ее к себе, в самый престижный отдел Квебекской полиции. К неудовольствию ее прежних коллег.
И возмущение только усилилось, когда она получила звание старшего инспектора. Но вместо того чтобы отвечать критикам, как ее об этом просили некоторые подчиненные, Лакост просто продолжала делать свое дело.
