– Куда собралась Ванья? – спросила Айман. – Она как будто немного подавлена.
– К какому-то приятелю в Энгельхольм.
Пол поискал сигареты в нагрудном кармане.
– Ее довела до депрессии музыка, которую она слушает, – сказал он, доставая пачку. – Ей такое явно не на пользу.
Сливочный дым от сигариллы Эдит смешался с дымом ментоловой сигареты Пола, и Айман подумала, что так пахнет и в их квартире.
Она подумала о кассетах и бросила взгляд на Хуртига, который прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди. Может, он сейчас думает о том же, о чем и она? Хуртиг встретил ее взгляд, но быстро отвернулся, проведя рукой по щетине.
Пол откупорил бутылку, поставил ее на стол и посмотрел на Айман.
– Такую же музыку вы разрешаете подросткам сочинять в «Лилии». Ванья на днях дала мне послушать одну запись, которую сделали они с Марией.
– Ванья творческий человек, – заметила Айман. – Она музыкальна, у нее талант писать. Я считаю, что музыка позволяет ей канализировать негативные чувства. Что-то вроде противостояния темноте.
Пол покачал головой.
– Не хочу быть снобом, но звучит как любительская психология. Разве музыка пошла на пользу Марии? Канализировала эти самые негативные чувства или просто разбавила их? – Он пожал плечами.
– Ингу любил «Битлз» – и прострелил себе голову, – сказал Хольгер. – Запретим «Битлз»?
Айман снова посмотрела на Хуртига – тот стоял, задумавшись.
Обстановка становилась то напряженной, то веселой, и у Айман появилось чувство, что под гладкой поверхностью скрывается нечто шероховатое. Сидящие здесь люди знали друг друга много лет – и все равно между ними оставались какие-то тайны.
А сама она делит тайну с этим полицейским, хотя они едва знакомы. Только Йенсу Хуртигу известно о ее беременности.
Она доверила своего ребенка ему – и никому другому.
Они говорили дальше – о чем угодно, только не о человеке, ради скорби по которому собрались. Кроме Хольгера, упомянувшего о музыкальных вкусах Ингу, никто не сказал ничего об умершем друге. Выпили еще одну бутылку вина, после чего Пол предложил переместиться в гостиничный бар.
Все согласились. Эдит и Пол, прихватив бокалы, исчезли в номере Хольгера и закрыли за собой дверь.
Айман наблюдала за ними в окно; то, что она видела, походило на молчаливую ссору.
Увидев расплавившиеся остатки плеера рядом с серым мешком, в котором лежал труп, Иво Андрич понял: в мешке – очередной мертвый подросток.
Кассетный плеер по большей части обуглился, и восстановить запись было невозможно. Но это и не понадобится. Иво знал, что полицейские обнаружили бы на кассете. Во всяком случае – приблизительно.
Утверждать, что избалованные юнцы, у которых слишком много свободного времени, просто раздувают проблемы из пустяков, – значит отрицать феномен, думал Иво, пусть даже сам он продолжал считать самоубийство одной из оборотных сторон благополучия. Когда человек изо всех сил бьется, чтобы свести концы с концами, и все часы бодрствования посвящает тому, чтобы заработать себе на еду, у него просто нет сил на то, чтобы лишить себя жизни.
Наверное, я старый уставший циник, подумал Иво.
Семнадцатилетний Давид Литманен купил колбасу и бутылку газировки на автозаправочной станции возле Исландсторгет. Спокойно поел, а потом подошел к бензоколонке, облил себя бензином и поджег. Продавец не успел среагировать. И, если бы юный Литманен не отбежал в сторону от колонок с бензином, эта история могла бы иметь куда более серьезные последствия.
Свидетели видели, как пылающий человек-факел бежит по Блакебергсвэген.
Хуртиг и Айман вышли на террасу перед баром гостиницы, чтобы глотнуть свежего воздуха.
– Как вам работается в «Лилии»? – спросил Хуртиг. – Нет ощущения бессилия?
Он вспомнил, какая темнота накрыла его душу вчера вечером в той пещере. Капитуляция перед жизнью, перед всем, что прекрасно.
– Бессилие ощущаешь почти всегда, – ответила Айман. – И если хочешь помочь, то, мне кажется, необходимо самому знать, что такое «мне плохо».
– А у вас есть такой опыт? – Хуртиг подумал, не слишком ли личный вопрос он задал.
Айман кивнула.
– До встречи с Исааком в Берлине я была готова рассыпаться на куски.
– Значит, Исаак помог вам обрести почву под ногами?
– Можно и так сказать, – уклончиво ответила Айман, и Хуртиг понял, что она не хочет говорить об этом.
Когда они вошли в бар, оживленная беседа была в разгаре.
– Все помечено штрихкодами, – говорил Исаак, указывая на пачку сигарет в руке Эдит. – Это метка дьявола. Два длинных штриха слева, два таких же – посредине и справа. Это означает «шесть-шесть-шесть», и это ритм всех штрихкодов, проверь какой угодно…
Эдит перевернула пачку, и Хуртиг заглянул ей через плечо. Точно. Три раза по два длинных штриха.
– Метка дьявола – это капитализм.
