Проснулась Бруни в собственной постели, одна, раздетая и укрытая одеялом. Как она сюда попала, скрывалось в тумане забвения.
Последнее, что запомнилось — это как она танцевала с каким-то парнем, которого пару раз до того видела, но по имени не помнила. Он прижимался к ней и словно невзначай «выруливал» в сторону туалета (имея целью, судя по всему, не просматривающийся из зала тупичок у пожарного выхода).
Но развлечься удалось классно! И наплясалась вволю, и «Манхеттенов» выпила без счета — и даже перехватила у знакомой девчонки косячок и тут же, в туалете, выкурила. Словом, после десяти дней тоскливой жизни у папаши — самое то!
Наверное, это Филипп притащил ее домой и уложил спать. Он тоже там, на дискотеке, присутствовал — стоял у стойки, прилизанный и мрачный, в костюме и при галстуке. И выглядел среди общего веселья как белая ворона.
Вчерашняя обида не проходила — наоборот, стала еще сильнее. Какое он имел право вести себя так, будто она в чем-то перед ним виновата?!
Конечно, у него умерла жена, и ему положено сочувствовать, но и он тоже должен себя как человек вести! И вообще — она ведь тоже меньше года назад овдовела, но не кидается по этому поводу на людей! Правда, отношения с Гюнтером у нее были, мягко говоря, не безоблачные — но все-таки… Все-таки он был ее мужем, и она даже плакала на его похоронах…
А уж не сказать ей, что у него есть жена и ребенок — это со стороны Филиппа было и вовсе хамством. Не то чтобы она имела на него какие-то виды, но все равно должен был сказать, хотя бы для приличия!
Нет, она определенно имела полное право чувствовать себя обиженной и не собиралась делать никаких шагов к примирению.
Погода стояла скверная, почти непрерывно моросил мелкий противный дождик. Таким же унылым было настроение самой Бруни; даже в мастерской работать не хотелось — не было, что называется, «куражу».
Единственное, что хорошо получилось, это темно-багровый, почти черный махровый ирис. Но цветок этот, при том что смотрелся очень красиво, никуда не подходил — слишком доминировал над любой вазой и композицией. А кроме того, при взгляде на него почему-то сразу вспоминались похороны: звуки духового оркестра, бормотание священника — и Филипп, молча стоящий около вишневого гроба…
Она с тоской вспоминала о тех нескольких днях, когда они возвращались из Ниццы, и он смеялся, разговаривал — словом, был похож на человека. Увы, эти дни канули в Лету — он снова стал таким же бесстрастным и отчужденным, каким был, когда только приехал в Мюнхен. Хотя нет — пожалуй, еще хуже… В те времена на губах его нет-нет, да и мелькала еле заметная усмешка — теперь же лицо было застывшим и неподвижным, как у робота.
Порой при виде его мрачной физиономии Бруни охватывало острое чувство жалости — а иногда наоборот, тянуло треснуть его чем попало по башке и заорать во весь голос: «Да приди ты наконец в себя — сколько ж можно?!»
Но не может же он навсегда остаться таким! — утешала она себя порой. Ведь он нормальный здоровый мужик, надо дать ему время, рано или поздно он станет прежним…
За эти дни было только одно приятное событие: белый «Ягуар». Она начисто забыла про папин подарок, а ведь сама цвет выбирала!
На следующий день после приезда из Бостона Филипп позвонил ей и сообщил, что в гараже стоит какая-то незнакомая машина. Бруни не сразу сообразила, в чем дело, и, бросив недоеденный завтрак, помчалась смотреть.
Оказывается, отец решил сделать ей сюрприз: «Ягуар» поставили прямо к ней в гараж, с большим алым бантом, привязанным к рулевому колесу, и подсунутой под него карточкой с надписью «От папы».
Он был великолепен: белоснежный, сверкающий, с кожаными вкусно пахнущими сидениями — мечта, а не машина! У Бруни аж в животе все свело — так захотелось сесть за руль и прокатиться с ветерком. Но при нудном характере Филиппа о подобной поблажке, разумеется, и просить было бесполезно!
Она чуть не сказала ему: «Поедем, покатаемся!» — раз самой за руль нельзя, так хоть рядом посидеть. Но потом посмотрела на хмурящееся низкими тучами небо и передумала. Поездкой на такой машине нужно наслаждаться в хорошую погоду, а не когда по ветровому стеклу шлепают капли.
Знакомые начали потихоньку возвращаться в Мюнхен после летнего отдыха, и каждый считал своим долгом устроить вечеринку по случаю возвращения. Но вечеринки получались все как на подбор, безликие и неинтересные.
А может, на нее так влияло еще и присутствие Филиппа. В самый разгар вечеринки на глаза случайно попадалась его физиономия с безразличным отсутствующим взглядом, и настроение резко портилось.
Правда, взгляд у него был не совсем отсутствующий. Стоило ей на вечеринке у Бориса Ланга закурить заряженную травкой сигарету (больше для проверки, обратит ли он внимание) — как тут же, буквально затылком, она почувствовала: смотрит! Обернулась — так и есть, Филипп уже двигался к ней. Бруни сделала вид, что закашлялась, и выкинула косячок.
