— Ну, вот и ненавидь себе, пожалуйста, кто ж тебе мешает? Всяких там бомжей, пролетариев общежитских, проституток с трассы. У тебя это хорошо получается, видел как ты по телевизору распинаешься. А от сына моего отстань, понял? Если еще раз подойдешь близко…
— Подойду, — перебил его Миша, — подойду. Буду снимать его, буду обо всех его мерзостях сообщать, буду за каждым шагом его следить.
— Слушай, парень, похоже, ты не понимаешь, с кем имеешь дело.
— Прекрасно понимаю, — Мишу охватила такая ярость, что ему уже было все равно, что с ним будет, — вы достойный отец своего сына.
Сенин ничего не ответил, откинулся в кресле, прищурился, потом позвал:
— Стас!
Стас вошел мгновенно, видно стоял за дверью.
— Отвезите молодого человека домой, — сказал Сенин.
— Вот возьми, — Стас протянул Мише черный пакет. Миша приоткрыл его и на дне пакета увидел свой фотоаппарат и телефон.
— И вот это тоже тебе, — сказал Бульдог и со всего размаху врезал Мише под дых, — от Германа Олеговича и от меня лично.
— Ты почему не спишь, сынок?
— Не спится, мама.
— И за компьютером не сидишь, как обычно, — Мама присела на край дивана, потрепала Мишу по волосам. — Случилось что-нибудь?
— Ничего не случилось. Все в порядке.
— Но ведь я вижу. И синяки опять. Ты даже в детстве так не дрался. Расскажи мне, что происходит? Я очень волнуюсь.
— Да нечего рассказывать, мамочка, — Миша привстал на постели. — Обычные рабочие дни. А то, что физиономия в синяках — так это издержки профессии. Кому ж понравится, что его фотографируют в самом непотребном виде? Вот и бьют… Только не говори мне, чтобы я нашел другую работу. Не сейчас, прошу тебя.
— Хорошо, не буду, — вздыхает мама, — а давай-ка лучше мы с тобой чаю попьем. Я печенье испекла — очень вкусное.
— Нет, мама, не хочется.
— Ну, как знаешь, сыночек. Не переживай так сильно, и постарайся заснуть. Хорошо?
— Спокойной ночи, мама.
— Спокойной ночи.
Мама укрыла его, подоткнула ему одеяло, как в детстве, еще раз погладила по голове.
— Послушай, мам, — окликнул он ее, когда она уже скрылась за ширмой. — Почему мы никогда не говорим об отце?
За ширмой несколько минут было тихо.
— А что о нем говорить, Миша? Я не знаю, о чем говорить… Все, что нужно было, я тебе рассказала.
— Ты, правда, не знаешь, где он сейчас?
Он слышит, как мама вздыхает.
— Может быть, мы не будем об этом говорить? Это не очень легко… Я ведь тебе уже рассказывала… Правда, ты был еще маленьким, наверное, не все мог понять. Но ведь мы еще тогда с тобой договорились, что не станем больше обсуждать эту тему.
— А мое отчество? Матвеевич…
— Нет, Миша. Это имя твоего деда. Ты ведь знаешь… Зачем снова спрашивать?
Мама снова помолчала. Потом заговорила, и по ее голосу Миша почувствовал, как она волнуется, как ей тяжело.
— Я тогда была очень молодой, не понимала, что происходит. Мне было девятнадцать, и он был первым, и казался особенным. Самым умным, самым красивым, самым лучшим.
— А потом это оказалось не так?
— А потом оказалось, что он женат, и что его жена скоро родит ему ребенка. Он ушел и больше не искал со мной встреч. Наверное, таких как я, у него было много.
— И ты не пыталась его найти?
— Зачем? Если бы он захотел, он и сам мог бы меня найти.
— Но он не захотел.
— Не захотел… — сказал мама, и снова помолчала. — Но я ни о чем не жалею, слышишь, ни о чем. — Миша увидел, что она улыбается. — Ты самое лучшее, что есть в моей жизни.
— Прости меня, мама, я не буду больше говорить о нем.
— Спокойной ночи, дорогой, отдыхай, и постарайся ни о чем не тревожиться.
— Спокойной ночи, — сказал Миша и выключил ночник.
Поворочался, посчитал до ста, представил, как прыгает с парашютом, как летит над землей, раскинув руки. Обычно это помогало уснуть, но сейчас сон не шел. В ушах все время стоял голос Сенина-старшего:
— Ты просто неудачник! Ты — неудачник…
Тарас Борисович — маленький, кругленький, волосики гелем зализаны на бочок — похож на колобка, который целый день катается по редакции, раздавая указания налево и направо.
Сегодня колобок был не в духе, он смотрел поверх Мишиной головы, избегая смотреть в глаза. Мишу охватили недобрые предчувствия.
— Ты чего это вытворил вчера? Я тебя просил, чтобы ты не лез больше к Сенину?
— Тарас Борисович, там интересный материал. Эта девушка оказалась любовницей Аркадия Сенина, она беременна от него.
Тарас Борисович вдруг покраснел, набычился, бровки поползли вверх под прилизанную челочку. Он в негодовании замахал на Мишу руками:
— Тише, тише ты!
— Вы понимаете, Тарас Борисович, у меня и снимки были. Я снимал в больнице крупным планом — лица… этой женщины — матери, и этого подонка. Но эти ублюдки — его охранники — уничтожили фотографии, просто удалили из фотоаппарата. Очень удачные, уникальные можно сказать кадры… — торопливо говорил Миша, словно этим можно было остановить то, что последует дальше.
— Не нужны мне твои кадры, — сказал Тарас Борисович. — Уходи, Миша, уходи.
— Что случилось, Тарас Борисович? Что-то я не пойму.
— Да чего здесь понимать? Я тебя увольняю. Увольняю, Плетнев. Из газеты и с канала. Забирай манатки и проваливай.
