За воротами белый, яркий фонарь ослепительно светил на кусок зеркально-белого натертого шинами шоссе. Сейчас же за шоссе начинался спуск к реке, откуда доносился шелковистый шелест воды и прохладный, ласково льнущий ветерок. Где-то вдали басисто гудел пароход, шумно треща, прошла полицейская моторка, и от ее фонарей на воде заискрились, заплясали маслянисто-золотые змейки.
Солдат, спотыкаясь, спускался по каменистому откосу к реке. Манила следовала за ним. Навстречу из темноты показалась фигура в такой же форме тюремной стражи.
— Рибера, ты куда? — окликнул встречный, вглядевшись.
— Да вот этот чертов лейтенант приказал утопить щенят, — сказал сердито солдат. — Не хотелось бы мне этим заниматься. Собака вон сама не своя…
Он прибавил нерешительно:
— Может, сунуть их куда-нибудь здесь, на берегу?.. Пусть живут.
— Посмотри назад, глупая голова, — сказал встречный, — ты под наблюдением.
Солдат обернулся. На откосе, весь облитый мертвым белым светом фонарей, стоял Санчес.
— Сволочь! — выругался солдат. — Ему бы только щенят топить. Небось войны и не нюхал!..
— Первосортная сволочь! — отозвался второй и прибавил, с жалостью глядя на Манилу: — Как лижет щенят… Чует беду материнское сердце…
— Ну ладно, будешь тут еще ныть! — раздраженно рванулся Рибера. — Иди своей дорогой.
И, преувеличенно громко топая по камням, он пошел вниз, к самой воде. Вдруг он нагнулся за камнем:
— Убирайся отсюда, шелудивая! — закричал он злым, плачущим голосом и швырнул в Манилу камень. — Что ты на меня смотришь, проклятая сука?!
Манила взвизгнула и отбежала на несколько шагов. Солдат швырнул еще и еще камень. Каждый раз собака отпрыгивала еще чуточку, но не уходила и упорно следила за солдатом.
Рибера сжал зубы и, не глядя, сунул руку в ведро. Пушистое теплое тельце…
— Эй, Рибера, скоро вы там перестанете копаться? — раздался сверху окрик.
— Иду, синьор! — сказал солдат.
Четыре раза он сильно размахивался. Четыре раза где-то в черноте всплескивалась вода. Больше — ни звука. Через минуту солдат бежал вверх по откосу, стараясь усиленным движением занять себя. И снова за ним бежала Манила, обнюхивая ведро, следы его ног, его руки…
— Пошла! Пошла! — хрипло крикнул он. Он боялся теперь этой собаки, как своей совести.
Наступило утро. Еще с рассвета все население бараков было выстроено на тюремном дворе. Арестантов заставили побриться, выдали им новые полосатые куртки и холщовые штаны. Тюремное начальство, отупев от бессонной хлопотливой ночи, было раздражено и придиралось к малейшей неисправности. То одного, то другого арестанта выгоняли из строя, заставляли подтянуть пояс, довести до блеска ботинки, умыться еще раз. Овиедо еле держался на ногах. Арестанты с рассветом обнаружили исчезновение щенят, и, ослабевший от ночной работы, он терзался беспокойством.
Он попытался было спросить самого вежливого из конвойных, но тот неожиданно зло оборвал его.
— Не до ваших собак! Станьте в строй!
Лейтенант Санчес в парадной форме в последний раз прошелся вдоль строя.
— Овиедо, стоите, как мешок с сеном! Смотреть веселей! Виера, выровняться, поправить шапку!
В караулке зазвонил телефон.
— Выехали, — доложил выбежавший дежурный.
Во дворе появились другие офицеры охраны. Все нервно охорашивались, осматривали друг друга. Санчес велел дежурному подобрать с земли окурок. Ноги арестантов затекли от долгого стояния, перед глазами Овиедо мелькали какие-то черные точки.
Распахнулись с лязгом тюремные ворота, пропуская полицейский автомобиль. Все замерло.
Первым из автомобиля вышел знакомый всем тучный начальник тюрьмы. Он услужливо придержал дверцу и помог выйти губернатору.
Тюремный оркестр, состоящий из каторжников, заиграл гимн.
Губернатор снял шляпу. Овиедо увидел широкое старое лицо, грубые, как свалявшаяся шерсть, рыжие волосы. Он удивился, устало перебрал в памяти какие-то спутавшиеся образы, полузабытые картины, и вдруг другое лицо — милое, с дрожащими бровями, лицо Барбары — напомнило ему, где он видел губернатора. Ну, конечно, он был прокурором тогда, на суде. Это он требовал тогда казни для бунтовщика, республиканца Овиедо. Вот кем он стал теперь.
Губернатор заговорил:
— Друзья мои, — сказал он, осклабившись и выказывая золотые коронки на передних зубах. — Друзья мои, я с удовольствием вижу, что все вы здесь здоровы и бодры. Ваши начальники сказали мне, что вы прилежно работаете и регулярно молитесь богу. Это показывает, что вы раскаиваетесь в совершенных вами ошибках и хотите снова встать в ряды достойнейших сыновей родины.
— Проклятый болтун! — прошипел Виера.
— Вспомните, что сказал Христос… — продолжал губернатор.
Мимо ног губернатора, обрызгав его светло-жемчужные брюки, пробежала мокрая черная собака. Шерсть на ней слиплась от воды и лежала неровными полосами на впавших боках, к мокрым лапам пристала серо-желтая глина.
У самой земли, в зубах собаки моталось что-то, принятое сначала всеми за темную тряпку.
— Манила, — чуть слышно вымолвил Овиедо.
— Манила… — как шелест пронеслось по рядам арестантов.
