Я уже готова сопротивляться и все отрицать, но кто-то за окном вдруг начинает играть на гитаре. И я, сама не понимая почему, не могу соврать под звуки этой гитары. В каждой ноте звучит летнее тепло и надежда. Не могу соврать Сильви.
– Я права, так ведь? Да, Хелен?
Я склоняю голову. Разоблачение причиняет мне острую боль, будто с меня сдирают кожу.
– Охренеть, Хелен. – Сильви садится на кровать и роняет голову на руки. Потом смотрит на меня, вжимая пальцы в свои щеки. – Эллиот в курсе, что бабушка Энни когда-то работала на вашу семью? Он знает про эту связь? – слабым голосом произносит она.
Я качаю головой.
– Эллиот даже не знает имя Риты. – Я невольно начинаю топать ногой. Ткань брюк натягивается на моем худом бедре. – Я никогда ему не говорила… – Я осекаюсь. – Однажды в моей семье произошло кое-что ужасное. Это было давно. Мы стали изгоями. Наш мир рухнул. Я… Понимаете, я сменила имя. Вышла замуж. Построила новую жизнь.
Она хмурится, уставившись на меня:
– Но почему Эллиот никогда не говорил Энни, что вы занимаетесь террариумами? Если бы он об этом упомянул, она бы непременно что-нибудь сказала, когда увидела этот.
– Наверное, не хотел говорить обо мне. – Я пристыженно опускаю взгляд.
Она, наверное, думает, какая я никчемная женщина. Не сумела построить отношения с сыном. Лгунья. Притворщица. Плохая мать. Но когда я снова поднимаю взгляд, Сильви смотрит на меня мягко, как будто все понимает.
– Хелен, – говорит она, – я должна вам рассказать кое-что о себе.
СИЛЬВИ СПИТ ЗА полосатой ширмой, сжимая в кулачке недоеденный сухарик «Фарлис». Рита забирает его, смахивает песчаных жучков и аккуратно укрывает свою кроху розовым одеялом, которое сама связала за летние вечера. Сегодня прекрасный день, удивительно теплый для конца осени. Но прохладный ветер уже намекает на приближение зимних месяцев – скоро придет время готовить рагу, как следует топить камин и прятаться по домам.
Рита быстро и ловко выгребает свои находки, собранные на берегу, из красного ведерка и раскладывает их полукругом, будто колоду карт.
– Ну вот, – говорит она, с улыбкой глядя на Робби, и внутри что-то то ли схватывается, то ли слабеет, не поймешь, как бывает всегда, стоит ей встретиться взглядом с мужем.
Робби лежит на боку, подоткнув руку под голову. У него на лице внимательное и спокойное выражение. Его волосы успели отрасти после свадьбы в мае – регистрационный отдел в Хакни, короткое белое платье из «Мисс Селфридж», подружка из модельного агентства в роли свидетельницы, посиделки в баре, блаженство – и выгорели от ежедневных заплывов в море, далеко, до самых рыбацких лодок, из бухты в бухту, как будто он всю жизнь здесь прожил. На одном переднем кармане его джинсов выцвел квадратик по форме бумажника, из-под второго выпирают ключи от дома. Солнце, золотое как девонское сливочное масло, светит ему в спину и клонится к закату.
– Если бы у меня был моток бечевки, я бы привязала к ним ярлычки, как ты к моим листьям, – поддразнивает она. От одного взгляда на него ее наполняет удовольствие. – Для справки. Чтобы ты не забыл.
На его губах медленно расползается улыбка. У него энциклопедический мозг самоучки – никогда ничего не забывает. Ее немного злит, что он уже научился отличать все виды водорослей, которые море выбрасывает на местный крошечный пляж: кишечница, красный лоскут, аскофиллум, устричный вор, удавка… Робби говорит, что постепенно превращается в аренофила. («В кого?» – «В любителя песка».) Рита надеется, что это правда. Его домик уже продан, да и возвращаться в лес было бы страшно.
Они переехали в Девон из Лондона в прошлом месяце. Хотя в глубине души Рита немного скучает по городу – в отличие от Робби, – она рада вырваться из тесной съемной квартирки, да и Сильви здесь сможет дышать свежим воздухом, а не выхлопными газами тридцатого автобуса.
Каждое утро она просыпается под крики чаек с непривычным набором чувств: она на отдыхе, она дома. И это не просто абстрактное представление о доме, как раньше, не просто комок непонятной тоски, не чей-то чужой дом. Это просто место, которое считаешь своим.
У них большие планы. Автономное хозяйство. Огород, сад, куры. И столярная мастерская, которую Робби начал возводить в пышном саду. Пока что все его станки стоят под брезентом. Сам дом крошечный, из шпунтованной доски, похожий на каюту корабля – если раскинуть руки в детской, где спит Сильви, можно дотянуться обеими до кривых стен. Но пока ничего больше они себе позволить не могут. Они выбрали самое удаленное от леса место. Дальше – только океан.
Дом может быть где угодно, говорит Робби, лишь бы быть там вместе. Риту поражает его умение приспосабливаться. И все же она осознает, на какую жертву он пошел. Иногда он сидит на берегу, держа в руках посеревший обломок дерева, выброшенный волнами, поглаживает его кончиками пальцев, будто общается с ним, впитывая его длинный путь от ростка до моря.
