Талка проснулась.
«Что такое? Где я?» — удивлённо подумала она, поворачиваясь на раскладушке.
У двери на гвоздике она увидела брезентовый плащ отца и сразу всё вспомнила:
«Вот всегда со мной так бывает, когда первый раз сплю на новом месте! Проснулась и не знаю, где я».
Талка спрыгнула с кровати. Наконец-то она приехала к отцу в Ставрополье!
На столе лежала записка. Буквы крупные, как прописные. Мама писала, что она ушла на трассу газопровода и что под подушкой каша и чай. Но Талке не хотелось завтракать. Она быстро натянула синие сатиновые шаровары, белую безрукавку, поправила наспех бант в коротенькой косе и выбежала на порог.
У неё захватило дух. Никогда ей ещё не виделось так широко и далеко! Посмотришь в одну сторону — горы и горы, одна другой синей! А верхушки самых дальних гор будто только что побелены. Оглянешься — бугристая степь, шириною во всё небо, уходит и уходит вдаль и пропадает за горизонтом, а даль теплится лиловым дымком, и сразу не отличишь, где кончается степь, где начинается небо. Виднеются длинные приземистые скотные дворы с красными черепичными крышами, головастые водокачки. По холмам бегут, словно обутые в семимильные сапоги-скороходы, длинноногие мачты высоковольтной линии электропередачи. А небо пустынно, ещё не застроено. Лишь синекрылые облака торопятся на север, то открывая, то заслоняя солнце.
Посёлок строителей газопровода разместился на вершинке маленькой горы, вблизи раскрошенных монастырских стен. За развалинами начинался колхозный сад.
Домик, в котором поселились Куренёвы, был разборный, как игрушечный. Совсем ещё новый, он пахнул свежей зимней ёлкой. И все дома в посёлке газопроводчиков были такие же сборные. А два домика были даже на колёсах.
— Хи-хи-хи…
Талка оглянулась. Это смеялась, прикрывая ладошкой рот, длинноносая сероглазая девочка. Она была в длинном, до щиколоток, широком платье, перехваченном поясом, и это платье и нос делали девочку похожей на взрослую.
— Ох, и любишь по сторонам смотреть! Пойдём лучше к пруду. Вот где наглядишься-то! — сказала она.
— Пойдём. А что там на пруду?
Сероглазая девочка Зина подошла к Талке ближе и, всё так же прикрывая ладошкой рот, зашептала, будто сообщая секрет:
— Там всё только-только начинается. Воду спустили, а на дне!.. Чего-чего только там нет!
Когда девочки вышли на просеку, их догнал Алёша — черноглазый, с ершистым чубчиком мальчик. Он тоже спешил к пруду.
Вдоль всей просеки, рядом с траншеей, лежали трубы. Никто тут ещё не видал таких труб. Огромные, как молочные цистерны. Только длинные, открытые по концам. Можно свободно пробежать внутри трубы. Надо лишь пригнуться.
Ребята уселись на трубу на самом солнцепёке. Трубы, ещё не крашенные, отсвечивали металлической синевой и были звонки, как пустые бочки. Солнце уже разгорячило металл. Сидеть на трубах всё равно как на сковороде. Того и гляди, изжаришься. Зато место вокруг открытое, ребятам всё отсюда видать — от посёлка газопроводчиков до самого пруда, куда подошла траншея и где работали экскаваторы.
Пахло свежевзрытой землёй и зацветающим садом. Зелёные носики листочков только-только проклёвывались, а на ветвях уже крупными пучками пошли цветы. Деревья, унизанные цветами, излучали свет.
От деревьев шёл густой пчелиный гул. Ветер выдул кругом запахи непросохшей земли и прошлогодних листьев. Даже от этих труб, казалось, пахло теперь не железом, а садом. И лишь снизу несло тиной от спущенного пруда.
Пруд спустили накануне вечером. Газопроводчики проложат трубы поперёк русла, заодно вычистят ил, заделают сток, и пруд потом зальётся свежей водой, станет глубок и чист.
Экскаваторы поддевали ковшами со дна пруда тину и, торопливо поворачивая стрелы, относили её на сторону. На плотине стоял отец Талки, Анатолий Николаевич, и внимательно следил за ковшами. Ближе к плотине работал самый большой экскаватор. Управлял им отец Алёши.
