Я бежал по ослепительно белому коридору, сопровождаемый волной музыкального света, из толстых стен сочилось безумие. Телефон, повторял я, ровно дыша на бегу, как это мне в голову не пришло? Телефонный аппарат у нас с Анютой был один, а розетки я установил три, еще в холостяцкие свои годы, когда моя квартира мне казалась огромной. Обыкновенно мы держали аппарат в прихожей на обувном ящике, но бывало, что Анюта забирала его к себе. В тот вечер (вчера! будем называть это условно «вчера») я перенес аппарат в свою комнату, мне должна была звонить редактриса Лиза, большая любительница лунных телефонных бессонниц. Не возражали против ночных звонков и мои кафедральные дамы: сами поздние птахи, они, бывалоча, звонили мне и в половине второго ночи, чтобы сообщить, что у такой-то Ляли Ивановны засопливела внучка, а значит, кто-то должен выйти завтра с ранья вместо нее. Кто-то — естественно, я, относительно молодой и абсолютно бездетный. Случалось и так, что среди ночи я был вынужден утрясать расписание с обидчивой параллельщицей, которая, видите ли, глаз не может сомкнуть, потрясенная несправедливостью: у нее на неделе целых три «окна», а у меня только два. Позабыл я о телефоне лишь потому, что вчера поставил аппарат на пол, чтобы он не мешал мне раскладывать бумаги. Положим, письменный стол исчез вместе с гранками и стоявшей на нем аппаратурой, но телефон остался на полу, я отчетливо помнил провод, тянувшийся через всю комнату, когда мы с Иваном Даниловичем разговаривали. Я бежал и радовался, что вчера мне пришла в голову гениальная идея перенести телефон к себе: если бы я оставил его в прихожей, он пропал бы безвозвратно, как сама прихожая со всем ее содержимым.
Рывком распахнув свою дверь, я влетел в комнату- и ноги мои онемели. Телефонный аппарат, тускло-графитовый, дремал на полу и, казалось, вымурлыкивал во сне: «Мы-ы, мы». Стараясь не спугнуть, я сел с ним рядом, поставил его к себе на колени. Он был старенький у нас, захватанный и разбацанный, наборный диск заедало на каждой цифре, за исключением единицы. Странно было набирать свой номер на своем диске, и лишь с третьей попытки мне это удалось.
— Ой, кто это? — живо и радостно спросил голос Анюты.
Анюта, провинциальная, не умела разговаривать по телефону, вместо «алло» она говорила «Кто там?», я дразнил ее «Почтальон Печкин».
— Кто это? — повторила Анюта.
Из трубки до меня доносился чудовищный рев, истошные, хоть и однообразные, женские крики.
— Кошмар какой-то, ничего не слышно. Подождите, сейчас приглушу.
В трубке затарахтело: очевидно, Анюта бросила ее на обувной ящик. Через минуту утробный рев и взвизги утихли.
— С ума сойти можно! — запыхавшись, сказала Анюта. — Мертвецы опять гроба встают. А кто это говорит?
Я молчал.
— Это вы? — после долгой паузы тихо спросила Анюта. — Я знаю, что это вы.
Я молчал.
— Да ну тебя, не приставай, — с досадой и в то же время ласково, как балованому дитяти, сказала Анюта, обращаясь, конечно же, не ко мне. Сердце у меня засочилось едкой мелкососудистой кровью.
— С кем это ты там? — спросил я.
— Это я с кошкой, — отозвалась Анюта. — Муська ее зовут.
— Откуда у тебя кошка?
— Подобрала. Теперь их все выбрасывают, нечем кормить.
— А как у тебя с продуктами?
— Нам с Муськой хватает.
Анюта давно хотела завести кошку, но я возражал. Такие, как я, терпеть не могут домашних животных — быть может, за то, что собаки и кошки, тоже не похожие на людей, ничуть от этого не страдают. Я боролся с Анютиным пристрастием к кошкам мягко, но настойчиво — точно так же, как с ее привычкой есть рыбные консервы прямо из банки, Анюта их ела тайком от меня, но я, как и большинство монстров, отличался дьявольским обонянием и чуял, даже не приближаясь: пахло от Анюты после этого греха, как от кошки.
— Так, значит, хватает, — повторил я.
— А какое сегодня число?
— Двадцать восьмое февраля, — ответила Анюта и, помедлив, добавила:
— Три месяца и десять дней.
— Что ж ты ко мне не наведаешься? — спросил я.
Анюта растерялась.
— Что это вы такое говорите, Евгений Андреевич? — с запинкой проговорила она. — Не нужно так говорить.
— А что, нельзя? — спросил я. — Володя не разрешает?
— При чем тут Володя, — тусклым голосом сказала Анюта.
— А почему не нужно так говорить? — настаивал я.
Анюта ответила не сразу.
— Так вы же умерли, Евгений Андреевич, — сказала она и заплакала.
Мне стало холодно, я долго молчал.
— А Гарик?
— Что Гарик? — не поняла Анюта.
— Гарик тоже умер?
— Да. А откуда вы знаете?
— А ты откуда?
— Неля звонила. Она работу ищет.
— А ты-то чем ей можешь помочь?
— А я работаю, — сказала Анюта, — в рекламном бюро.
— Понятно, — ответил я. — Дело хорошее. Так от чего скончался Гарик?
— Неля не хочет об этом, — отозвалась Анюта. — Она говорит, собаке — собачья и смерть.
— Ты про меня тоже, наверное, так говоришь?
— Ой, что вы, Евгений Андреевич, — сказала Анюта и снова заплакала.
— Да что ж ты плачешь, глупая? Дело-то прошлое.
— Вам было больно, — всхлипывая, отвечала Анюта.
— Уж это точно. Скажи, а кроме кошки кто у тебя есть? Володя, верно?
— Это не телефонный разговор, — ответила Анюта.
