Геннадий Исаков
СТЕНА
"предоставь мертвым погребать своих мертвецов"
Евангелие от Матфея. 8.22
Все вокруг было белым. Стены, потолок, даже линолеум на полу. Окна отсутствовали. Свет излучали умело задекорированные светильники. В отдаленных углах располагались устройства, похожие на мощные источники звука. Внимательный взгляд мог бы обнаружить на каждой из стен небольшие квадратные проемы. Кровать-каталка, осторожно принявшая больного, находилась в центре огромного зала. Санитары ввезли ее в это странное помещение и, словно не зная, что делать с этим предметом дальше, так и оставили, как бросили, исчезнув за дверями.
Невозможно сказать, сколько времени человек смотрел на единственную картину, сиротливо висевшую на отдаленной стене. На картине была нарисована натянутая на раму мешковина, прибитая по краям рисованными гвоздями. Она выглядела абсолютно натуральной, растянутой сильно, до крайнего ее напряжения. Он не пытался разгадать замысел художника и вообще не думал о картине. Он просто отдыхал на ней, как отдыхает путник, сваливший с плеч огромную ношу и теперь рассматривающий ее с тупым равнодушием перед тем, как отправиться в путь дальше.
Мембрана из мешковины разделяла два пространства, одно, в котором находился сам человек, все, что его окружало, конкретное и осязаемое, видимое и доступное, и другое, загадочное, затаившееся по другую сторону полотна. Мнимое, умозрительное, как не нарисованный пейзаж или отсутствующая композиция, требующие догадок. Он чувствовал, что там находятся невообразимые химеры, способные принимать любой вид - мужчин, женщин, животных, предметов, по сути, не являясь ими. Любые зримые образы, доступные воображению. Если воображению вообще доступны любые образы, даже такие, как пустота, время или точка смерти. Им для этого нужен всего лишь человек. Страдающий человек. И полотно напротив. В более широком понимании - стена. Стена, которая вообще разделяет видимый и невидимый миры. Она находится под ногами, непроницаемым куполом висит над человеком. Сто приборов не проткнут ее. Может меняться расстояние, может измениться вид, все, что угодно, может с ней произойти, но одно останется неизменным - она сама, как образ факта. Она всегда останется непреодолимым наваждением, как вечный укор ограниченности.
Мешковина сохраняла некое равновесие между двумя пространствами. Напряженное и крайне неустойчивое, готовое при неосторожном малейшем движении в любом из них придти в движение и даже лопнуть оглушительным треском бесконечной катастрофы, грозящей ему низвержением в черноту пустоты с бессмысленным воплем прерванного ужаса.
Стена, скрывающая неведомое, недоступное и пугающее, предстала видимой границей и притянула к себе его обычное напряжение, связанное с постоянным ожиданием новой порции беды оттуда. Хрупкое равновесие пространств достигалось им невероятным напряжением воли, направленной на то, чтобы предохраниться от неожиданного удара, предугадать его, заблаговременно приготовиться или предупредить еще до того, как он произойдет.
Это напряжение, осторожно носимое им в себе, сейчас он препоручил картине и надеялся, что она продержит его неизменным некоторое время, необходимое смертельно уставшему человеку хотя бы для короткого отдыха.
За время передышки надо во всем спокойно разобраться.
Он не родился солдатом и не стал им. Ему предстояло осмыслить свое положение и согласиться с любым результатом, не приняв его.
Человек сосредоточился, но ничего не получалось. Все смешалось: болезнь, события, время, ощущения страха и блаженства. Он не виноват ни в чем! Отчего же он здесь?
Был дан старт и свалка началась. Россия породила новую популяцию людей, отвергнувших уставшие культуру и мораль. Из-под их гнета вырвались подавленные прежде первозданные инстинкты, скрутившиеся в мощную пружину и жаждущие свободы. Насмотреться, нагуляться, наиграться, наесться, пощеголять, брать и делить по праву силы. Обустроиться, обзавестись. Все делать против ненавидимой морали, провозгласившей ценность братства! На беззащитное тело экономики стервятниками и шакалами налетели матерые и молодые сильные бойцы реформ. Рваные ее клочья, преобразованные в предметы потребления, заполнили дома и прилавки. Ешьте, пейте и гуляйте! При слове "интеллигенция" рука пока не тянулась к пистолету, но в кулак уже сжималась. Опостылевшая работа приобрела иной оттенок. Работой стало делать власть и делать деньги. И самое популярное из синонимов слова "делать" стало "брать". Слабенькие нити правил рвались мощными телами, признающими единственное правило: действовать без правил. Страсть заполнила пространство. Ах, упоительный восторг доступности счастья! "Я хочу" - ревел хор взрослых, по существу не ставших ими.
Беспечная глуповатая Россия поедала дойных коров, не оставляя шанса завтрашнему дню. И порождала касту дикарей, исповедующих примитивные инстинкты, как единственную ценность жизни.
