Несмотря на акцент, в его голосе без труда угадывалось высокомерие.
Тиму посмотрел вождю варваров в глаза и ответил:
– Король Пэкьутенрьо, вы ошибаетесь. Я здесь не для того, чтобы просить пощады. Можете взять мою жизнь, если хотите.
Пэкьутенрьо с интересом посмотрел на юного принца.
– Меня зовут Тенрьо Роатан. «Пэкьу» – это титул, что-то вроде вашего императора. Кто ты такой?
– Я Тиму, принц Дара, повелитель Дасу.
Глаза Тенрьо вспыхнули.
– Ты не умеешь сражаться, да? Достаточно посмотреть на твою гладкую кожу, тонкие руки, хрупкое сложение. С таким принцем империя твоего отца не более чем шатер для детских игр.
Однако Тиму не клюнул на наживку.
– Ты уже убил тысячи моих подданных – но то были солдаты, их долг умирать, защищая народ. Такой же долг связывает и меня. Исполняя его, я отдал приказ жителям города Дайе и всему населению острова Дасу прекратить сопротивление. Нет чести в том, чтобы вести безнадежную войну. Жизнь людей дороже.
Во взгляде Тенрьо на Тиму появилось нечто, близкое к уважению.
– Но если ты считаешь сопротивление бессмысленным, то зачем стоишь здесь и преграждаешь мне путь в город? Я ведь запросто могу убить тебя.
– Я пришел предупредить, что если ты причинишь вред безоружным жителям Дасу, то даже призраком я поведу людей на войну против тебя и не успокоюсь, пока не загоню тебя обратно в море!
Пусть Тиму был всего лишь подростком, руке которого уместнее было бы сжимать кисть для письма, нежели меч, он произнес свою речь твердым голосом и с величавым достоинством.
Глядя на Тиму, Ра Олу испытывал в душе радостный трепет.
«Хотя принц Тиму не сложен как воин, но Фитовэо – также бог тех, кто вооружен одной лишь гордостью, кто стремится к цели, пытается бороться и не отступает перед трудностями, даже понимая, что не сможет победить. Наверное, именно так выглядел король Джидзу, когда предотвратил разрушение На-Тиона войсками Танно Намена».
После паузы Тенрьо рассмеялся:
– Принц Тиму, ты очень сильно ошибаешься, если думаешь, что я боюсь призраков. Мне нет дела до домыслов ваших философов, и я перебил больше народу, чем ты можешь себе представить. Меня предавали бессчетное число раз, и я, в свою очередь, тоже предавал тех, кому давал обещания. Опыт научил меня тому, что даже связь между родителями и детьми не обеспечивает верность. Покорности можно достичь только страхом и смертью, а не величественными жестами, взывая к именам богов и незримым духам. Картина резни усмирит неспокойное население гораздо быстрее, чем все самые красивые и убедительные в мире речи.
Тиму воззрился на Тенрьо: только теперь до него начало доходить, с чем ему пришлось столкнуться.
– Но это… это же философия зла в чистом виде.
– Добро и зло – это всего лишь ярлыки, которые мы навешиваем на поступки, идущие нам на пользу или приносящие вред. Я рискнул жизнями своих танов и воинов в призрачной надежде обрести приют в безбрежном море. Им я обязан всем, а тебе и твоим людям – ничем. Лучшая жизнь для моего народа – вот единственное добро, к которому я стремлюсь. Я намерен полностью завоевать Дара и не остановлюсь до тех пор, пока все мужчины этих островов не будут простираться у моих ног, живые или мертвые, а скорбь их женщин не нахлынет сильнее прилива.
На лице принца Тиму отразилась смесь ужаса и негодования. Тенрьо взирал на него сверху вниз, и, когда пэкьу заговорил, в голосе его звучало почти сочувствие:
– За свою жизнь не бойся: ты мне нужнее живым. Но тебе предстоит стать свидетелем того, какой урок мы преподадим вам на примере Дайе. Возможно, это будет самый важный урок из всех, которые тебе предстоит усвоить.
Резня в Дайе продолжалась три дня.
Своды круглого зала огласились звуком шагов. Гин Мадзоти, остававшаяся единственной заключенной этой уединенной тюрьмы, подняла взгляд.
Из тени выступили две фигуры и остановились с другой стороны решетки. Первым был стражник с большой связкой ключей. Позади него застыла императрица Джиа, державшая в руках деревянный поднос, на котором стояли фарфоровый кувшин и одна чашка. Оба сосуда поблескивали тусклым белым светом. Охранник отпер дверь камеры.
Джиа кивнула ему:
– Можешь идти.
Он посмотрел на Гин, не вставшую с места, потом снова на императрицу.
– Ступай, – произнесла та, на этот раз уже довольно нетерпеливо.
Стражник поклонился и ушел; позвякивание его ключей делалось все тише, пока совсем не смолкло в безмолвной тени.
Джиа вошла внутрь, поставила поднос перед узницей и села напротив в позе геюпа, как будто они с Гин были просто подругами, решившими поболтать вечерком. Императрица стала медленно наливать напиток для Гин, движения ее были рассчитанными и твердыми. Наполнив чашку, она подвинула ее к маршалу.
Аромат османтуса, сладкий и бодрящий, наполнил воздух, и в темной камере как будто стало светлее.
«Чашка всего одна, – подумала Гин. – Она больше даже не считает нужным притворяться».
