Что ж, набираю единственный известный мне телефонный номер лагеря «Ред-клауд» в Ыйджонбу́{78}, дежурный сержант велит ждать, потом возвращается и говорит, чтобы я перезвонил на следующей неделе. Я сижу, смотрю на нашу реденькую краденую елочку в углу; она уже начинает осыпаться. Беру одну из папиных книжек-раскрасок, специальную рождественскую, и вырезаю оттуда картинки, которые он уже закончил. Синий олень, оранжевый Иосиф, зеленый младенец Христос; все тщательно раскрашено. Клейкой лентой присобачиваю к веткам: пастухов туда, Марию сюда. Иисуса наверх.
На следующий вечер получаю опять письмо:
Папа! А ты помнишь, как дедушка работал в лесопитомнике? У озера Бордман?{79} Где все эти тюльпанные деревья. Мне вдруг вспомнилось, как мы там ездили с ним по служебным дорожкам на квадроцикле. Сколько мне тогда было – семь? Дед ехал быстро, и мимо с обеих сторон акр за акром проносились посадки этих самых деревьев, а глянешь вдоль их ряда, и на долю секунды взгляд проникает чуть не на милю, до самого забора фермы, и там какой-то просвет, что ли, а за ним, вдали, вроде как отдельная рощица, как нарисованная, и она на краткий миг показывалась всякий раз, в конце каждого ряда, – там длинные такие были ряды белых стволов, и всякий раз в конце этот просвет, примерно как в книжке, где, если быстро пролистывать страницы, будет казаться, что нарисованная лошадь бежит.
Мне в вены на руках ставят капельницы. Понос ужасный; я прямо чувствую, как из меня все вытекает. Врач говорит, это лямблии. При особенно тяжелых приступах начинает рябить в глазах, почему я и вспомнил про тот лесопитомник, как мы с дедом неслись мимо посадок и в конце каждого ряда без конца возникал тот просвет.
А трибунала никакого не будет. Даже и близко ничего подобного. Ходят слухи, что меня пошлют домой. С Аном тоже все будет в порядке: его сержант любит птиц.
И вот уже день зимнего равноденствия, он будет завтра, а вечером, едва стемнело, звонит телефон, на проводе сын. И я сразу чувствую, как на глаза наворачиваются слезы.
– Жди послезавтра, – говорит он, и сразу я воображаю рождественское утро и его мать, как она, бывало, сиживала на ступеньках, сверху глядя на елку: ждала, когда мы проснемся и ринемся за подарками.
– Да, насчет мамы… – говорю я, но он уже повесил трубку.
Поднявшись на второй этаж, я беру обувную коробку с письмами и накрепко перевязываю ленточкой. Надеваю на отца пальто и перчатки, мы вместе выходим из дому и поднимаемся на седловину.
Тихо падает снег, его как раз столько, чтобы от него исходило что-то вроде света. Отец поднимается без передышек, ноги ставит в мои следы.
В жилом комплексе «Биг-Вуд» мы подходим к их крыльцу. Послушав немного – все тихо, – оставляем коробку у двери.
Поворачиваем обратно, лезем опять на седловину, оттуда на вершину горы; пар от дыхания туманом стоит перед глазами. Отсюда нам видно, как светится огоньками Кетчум{80}, а дальше темное пространство, где поля для гольфа, рождественская иллюминация снегозащитных изгородей дороги и фары ратраков{81}, что ползают по лыжным трассам, сгребая и утаптывая снег. Да, вот они – городские огни, мерцающие в долине, вот маленькая крыша нашего дома среди других заснеженных крыш, а за ними все великолепие гор штата Айдахо. Сейчас где-то над всем этим высоко в небе летит через океан наш сын, возвращается домой.
Староста деревни стоит под зонтиком, за ним здание правления, с крыши капает. Небо как завеса из серебряных нитей.
– Что верно, то верно, – говорит он. – Мы намечены к затоплению. За собственность выдадут компенсации. Переезд оплатят. У нас в запасе одиннадцать месяцев.
