Не выходя за пределы зыбкого пространства собственного уединенного разума, человек может перелетать из десятилетия в десятилетие, из страны в страну, из прошлого в настоящее, переходить от воспоминаний к воображению. Почему Эстер, а не Мириам? Почему не какая-то другая из девочек? Почему доктор Розенбаум выбрал именно ее? Вызволение Эстер из Гамбурга стоит ему всего: наверняка всех его денег, а возможно, и жизни. Было ли спасение Эстер единственным подвигом, который ему дано было совершить, единственным деянием, которым он сумел обмануть систему?
Она просыпается в избушке, спрятанной среди леса. Потолки низкие, мебель грубо сколоченная. По всем стенам как попало развешаны кирки, пилы, топоры и клещи; все это ржавое железо вызывает ощущение какой-то вневременности и затхлости. В шкафах гнездилище суеверий и предрассудков: оттуда исходит гнилостное зловоние, на полках видны банки с темными эликсирами (видимо, знахарскими средствами от всех недугов), с патокой, с какими-то кристаллами, с чем-то, помеченным словом «белладонна», а на одной из банок наклейка с надписью: «Воронка смерти»{133}. Из маленьких окошек видны сотни березовых стволов, в рассветном сумраке цветом похожих на голые кости. В таком доме впору жить лесным каким-нибудь человечкам, чуть ли не гномам, занимающимся темной магией.
Перед домом спит доктор Розенбаум; ничем не укрытый, он лежит на скамье, сделанной из распиленного вдоль бревна. Сначала Эстер пугается, уж не умер ли он, но на первый же зов он откликается, открывает глаза.
– Что случилось? Где мы?
– У тебя был приступ. И мы тебя перевезли сюда.
– Надо же, я ничего такого не помню.
Тут и там порхают птички, щебечут тонкими голосами. Небо бесцветно.
– Я же должна быть
– Ты устала, – говорит доктор Розенбаум. – Тебе столько пришлось вынести.
Как будто все в прошлом, как будто все уже позади. А у Эстер в ушах стоит, как она годы тому назад во тьме дортуара шепчется с Мириам:
Доктор Розенбаум ей улыбается:
– Знаешь, лучше тебе из дома не выходить.
Весь день она то погружается в кошмары, то из них выныривает. Доктор Розенбаум варит в кастрюле репу, потом сидит с Эстер, держа ее за руку. Вечером вручает ей письмо, написанное от руки по-английски, пачку британских фунтов и листок с лондонским адресом.
– Когда машина вернется, – говорит он, – я уеду обратно в Гамбург.
У Эстер от страха темнеет в глазах.
– О нет! Пожалуйста! Мне надо к Мириам… туда, где все другие…
Доктор Розенбаум сжимает ее руку своими большими холодными ладонями.
– Туда, куда они едут, тебе не нужно.
Эстер мнется, пытаясь придумать какое-нибудь разумное возражение.
– Нет, Эстер, уезжай отсюда, живи своей жизнью.
Через час он уходит. В ту же ночь ее оттуда забирает какой-то мужчина, в прицепе у которого под брезентом спрятаны еще шестеро детей; на рассвете они все вместе пускаются в путь. Какой-то мальчик шепотом сообщает ей, что вот сейчас они въезжают в Данию; другой с ним спорит – дескать, они едут вовсе в другую сторону, это Бельгия! Один из них писает под себя, и вскоре их качающийся, темный экипаж пропитывается аммиачной вонью. Ближе к полудню тот же мужчина прячет их в тесном – два на два метра – подвале с земляным полом и без окон.
Там они проводят следующие тридцать шесть часов; на плечо Эстер давит бедро еще какой-то девчонки, в другой ее бок сопит маленький мальчик, иногда слышится отдаленный лай собак, потом надолго наступает тишина – видимо, ночь пришла, – и гудят, гудят пролетающие в вышине самолеты. Между собой дети гадают: куда их теперь? В Ирландию? В Англию? Или, может быть, в Южную Америку? Какой-то мальчик все повторяет: «Нас отвезут туда, где вообще будет классно». Он повторяет это вновь и вновь, как заклинание, способное на что-то повлиять. Дважды кто-то отпирает дверь и сует в подвал краюху черствого черного хлеба, потом дверь снова запирают.
В этом подвале Эстер оказывается прижатой лицом к доске, на которой прямо перед ее глазами огромное темное пятно свиля. В течение всего светлого времени суток она непрерывно смотрит на этот свиль и потеет в своем лучшем платье, пока не оказывается настолько обезвожена, что потеть уже нечем. Снова и снова в ее сознании звучит фраза:
