— Кто, например? — нахмурился Коулсвин.
— Не знаю. Однако, Филипп, я был вовлечен — пожалуй, вопреки собственному здравому смыслу — в дела государственной важности. В Тайном совете у меня могут быть враги. Но и друзья тоже — могущественные друзья.
Но почему на меня напали именно сейчас? Мой ум лихорадочно работал. Может быть, в конце концов наступил момент, когда некто, похитивший «Стенание грешницы», решил открыть карты? И допросить меня о том, как я пытался разыскать книгу? Я никогда не обсуждал ни с лордом Парром, ни с королевой, что будет с рукописью в том случае, если я ее разыщу, но я знал, что старый лорд почти наверняка уничтожит ее. Чтобы король никогда не прочел «Стенания».
— Послушайте. — Я схватил коллегу за локоть. — Вы когда-нибудь отрицали присутствие тела и крови Христовых в таинстве мессы перед кем-нибудь, кто мог на вас донести? — Я говорил тихо, чтобы не подслушал какой-нибудь тюремщик за дверью.
Филипп широко развел руками:
— Учитывая то, что случилось этим летом? Конечно нет.
— А вы, сэр? — обратился я к Эдварду, который по-прежнему лежал, свернувшись в клубочек, на кровати. — Вы говорили что-нибудь такое, что могло оказаться опасным? Может быть, хранили запрещенную литературу?
Коттерстоук посмотрел на меня и проговорил скучающим тоном, как будто это не имело никакого значения:
— Я не говорил никакой ереси и честно сдал свои книги еще в прошлом месяце.
Я снова повернулся к Филиппу:
— Значит, мы должны стоять на этом и сказать Совету, что обвинения против нас лживы. Если кто-то попытается использовать жалобу Изабель против меня, мы должны показать, что это полнейший абсурд.
Мое сердце упало, когда я вспомнил, как казначей Роуленд всячески избегал назначить мне встречу, чтобы обсудить обвинения, выдвинутые бывшей клиенткой. Кто-то велел ему так сделать?
Эдвард вытянулся и с величайшей осторожностью, как будто его тело было хрупким, прислонившись к каменной стене, сказал:
— Это наказание свыше, кара Господня. Все было предопределено. После того, что я совершил, я уже не могу обрести спасения. Я проклят. Вся моя жизнь была обманом. Я жил в гордыне и невежестве…
Я посмотрел на Коулсвина:
— Что он имеет в виду?
Филипп тихо пояснил:
— Позавчера я рассказал ему, что мы узнали от слуги Воуэлла. Эдвард думает, что это наказание за былые грехи. Он признался мне, что действительно убил отчима.
— Значит, это правда?..
Мой коллега безнадежно кивнул.
Тут мы все разом подскочили от звука ключа, повернувшегося в замке. Тюремщик открыл дверь, и я был несказанно рад увидеть вошедшего Барака. Вслед за ним появилась Джозефина с большим свертком. Она выглядела перепуганной. Также вместе с ними пришла и жена Филиппа Этельреда, с которой мы ужинали в тот роковой вечер, когда нас застукала Изабель. Миссис Коулсвин тоже принесла узелок. Она выглядела ужасно, чепец сполз набок.
— У вас десять минут, — сказал тюремщик и захлопнул дверь.
Джек заговорил сердитым тоном, противоречившим сочувственному выражению его лица:
— Значит, вы опять угодили сюда? Джозефина настояла, что придет лично, чтобы принести вам поесть. Николас тоже хотел вас навестить, но я не позволил. Бедняга и без того в таком состоянии, что, вероятно, устроил бы тут истерику и расплакался, как девчонка.
— Если бы Овертон услышал это, то бросился бы на тебя с мечом, — заметил я с улыбкой.
Среди всего этого кошмара Барак умудрился на секунду развеселить меня.
Я повернулся к Джозефине:
— Спасибо, что пришла, милая.
Девушка с трудом сглотнула:
— Я… я хотела вас покормить…
— Очень тебе благодарен.
— Она настояла, — сказал Барак. — Принесла вам кучу еды.
— А Тамазин знает, что случилось? — снова обратился я к своему помощнику.
— В ее-то положении? Вы шутите! Слава богу, когда пришла Джозефина, у нее хватило ума попросить жену позвать меня. Тамми думает, что у нас возникли какие-то затруднения в конторе. А что, черт возьми, происходит?
— Сам не знаю. Изабель…
Я осекся при звуке сердитого голоса. Этельреда склонилась над Эдвардом Коттерстоуком и злобно ему выговаривала:
— Отвечайте, сэр! Почему вы сказали коменданту Тауэра, чтобы к вам ни в коем случае не пускали жену и детей? Ваша супруга, эта добрая женщина, пришла ко мне, она плачет и никак не может успокоиться. Это жестоко с вашей стороны…
Эдвард ответил жалобным голосом:
— Жене и детям лучше всего больше вообще никогда меня не видеть. Я — грязная тварь.
Миссис Коулсвин изумленно уставилась на него, а потом спросила своего мужа:
— Он сошел с ума?
Филипп горестно посмотрел на клиента:
— Оставь его, любовь моя.
Он сел на свою кровать, усадил супругу рядом, и они крепко обнялись.
Я настоятельно обратился к Бараку:
— Послушай, я хочу, чтобы ты пошел в Уайтхолл и сообщил лорду Парру…
Джек раздраженно ответил:
— Я только что оттуда. Взял лодку, как только Джозефина принесла печальное известие. Я знал, что вы захотите этого. Но меня даже не пустили внутрь. На причалах царит страшный хаос, барахло перевозят по реке в Гринвич, чтобы король встретился там с адмиралом, и в Хэмптон-Корт, куда они переедут потом. Мне даже не сказали, где сейчас лорд Парр.
