Стивен Гардинер одарил меня отвратительной кривой улыбкой, и у меня мелькнула жуткая мысль: а вдруг запрещенную книгу подбросили мне в дом? Такие случаи были известны. Но епископ лишь сказал:
— А вы когда-нибудь владели книгами, запрещенными указом?
— Да, лорд епископ. Я уничтожил их до истечения срока амнистии.
— Значит, — торжествующе проговорил Гардинер, — он признаёт, что не захотел сдать еретические книги на законных основаниях. Мне известно, мастер Шардлейк, что вас видели за сжиганием книг в саду.
Я уставился на него во все глаза. Вот так номер! Ничего подобного я не ожидал. В тот день в доме был только Тимоти, но он находился в конюшне. Да и не мог мальчик никому донести. Я вспомнил, как он бесновался, когда меня пришли арестовать.
— Я предпочел сам уничтожить их, — ответил я. — В королевском указе говорилось только, что запрещается хранить дома книги из списка после истечения срока амнистии. Так что, строго говоря, я не нарушил закон.
Ризли посмотрел на меня:
— Сожжение книг вместо передачи их властям определенно свидетельствует, что вы хотели скрыть свои истинные воззрения.
— Это всего лишь ваше предположение, — возразил я. — Меня не извещали, что будет вестись список тех, кто сдает книги.
Пейджет натянуто улыбнулся. Он тоже был юристом и оценил мое замечание, хотя Гардинер саркастически пробурчал:
— Чисто адвокатское крючкотворство.
Он по-прежнему гневно и свирепо смотрел на меня, и я подумал: откуда эта агрессия? Неужели он все еще ищет шанс, пусть и призрачный, обнаружить еретика, связанного с королевой?
Лорд Хартфорд снова наклонился над столом:
— Нет, милорд, это не крючкотворство. Речь идет о соблюдении законности.
Уильям Парр решительно закивал:
— Да, вот именно.
Я окинул взглядом весь ряд сидевших за столом людей: враги мои располагались слева от Пейджета, а друзья — я надеялся, что это так, — справа. Сам же Уильям Пейджет, по-прежнему сохраняя непроницаемый вид, сказал:
— Думаю, мастер Шардлейк имел на это право. А нам пора уже перейти к главному вопросу. — Он порылся в ворохе бумаг и, достав несколько листов, через стол протянул каждому из нас по три. Его жесткие немигающие глаза на мгновение встретились с моими. — У членов Совета также есть копии этих писем. Они касаются жалобы бывшей клиентки мастера Шардлейка, миссис Изабель Слэннинг, родной сестры присутствующего здесь мастера Коттерстоука. Сегодня мы вызвали эту даму в качестве свидетеля. — Он обернулся к страже. — Введите ее.
Один из стражников вышел. Лицо Эдварда дернулось, и на нем отразилась страшная мука. Гардинер, сочтя это за косвенное доказательство вины, обменялся с Ризли хищной, волчьей улыбкой.
Я посмотрел на бумаги. Это были копии трех писем. Так, что там у нас? Ага, во-первых, изначальная жалоба казначею Роуленду: Изабель обвиняла меня в сговоре с Эдвардом и Филиппом с целью развалить ее дело. Во-вторых, ответ Роуленда, краткий и резкий, как я и ожидал: казначей утверждал, что никаких свидетельств подобного сговора не имеется, и предупреждал миссис Слэннинг, что бездоказательные обвинения являются клеветой.
Опасность таилась в третьем послании, ответе Изабель. Судя по дате, она написала его неделю назад, и по ее меркам оно было совсем коротким.
